— Хочешь сказать, что счастье — это всего лишь мираж?

— Не знаю, Рафи, — хозяин пожал плечами. — Может быть, и мираж— А может, и нет. Одно могу сказать точно: если и есть настоящее счастье, то оно не там, где люди его ищут.

— Что это значит?

Хозяин промолчал.

— Не знаешь? Или не хочешь говорить?

— Думай о том, чтобы хорошо выступить в столице, — шут встал. — Делай как следует то, что ты можешь сделать. И тогда, возможно, к тебе придут ответы на все вопросы.

С этими словами он ушел, а Рафи остался размышлять над тем, что сказал хозяин. Но как он ни ломал голову, ничего путного на ум не приходило. Сплошные недосказанности и загадки. Что в них толку?

В одном он был согласен с хозяином — его ждет столица. Там нужно выступить как следует. Нужно отработать честно и безупречно чисто. Так, как он может. И вовсе не для того, чтобы покорить столичную публику. Просто иначе все теряет смысл. Можно жить без глаз. Но как обойтись без единственного оправдания своего существования…

Столица Рафи не понравилась. Слишком много шума— Слишком много запахов. Суета, высокомерие, денежная деловитость… Для него, выросшего в тишине сонного городка, все это было настолько непривычно, что даже пугало. Он не отваживался ходить один по улицам этого города. Впрочем, он и отправился гулять только один раз. С ним пошла и Вероника. Она-то и вытащила его из гостиницы.

— Хватит валяться в кровати, лежебока, — заявила она, появившись на пороге его комнаты ранним утром.

Они въехали в город около полуночи. Измученные, голодные и продрогшие. Хозяин сразу нашел гостиницу. Он уж не раз бывал здесь и знал места, где можно остановиться на ночлег без серьезной угрозы для кошелька. Никто из артистов даже не стал ужинать. Все сразу разбрелись по своим комнатам и завалились спать. Рафи, как обычно, досталась отдельная комнатушка, больше напоминавшая прибранный на скорую руку чулан. Впрочем, ему было все равно. С тем же успехом он мог бы ночевать и во дворце. Разве что кровать там была бы мягче. Но не привыкшему к роскоши Рафи и жесткое, как булыжная мостовая, ложе показалось настоящей периной. Он уснул, едва голова коснулась валика, заменяющего подушку.

И вот уже утро…

— Эй, — позвала с порога Вероника. — Все на свете проспишь. Пойдем, я расскажу тебе про столицу.

Рафи не очень хотелось куда-либо идти. Последнее время он предпочитал либо тренироваться, либо сидеть в своем фургоне или комнате, если хозяин был настолько щедр, что устраивал его в постоялых домах. Но юноша по опыту знал, что спорить с Вероникой бесполезно. Коли она вбила себе что-нибудь в голову, лучше было сделать так, как она хочет.

Гуляли они недолго. Едва выйдя на первую же оживленную улицу, Рафи почувствовал, что сходит с ума от навалившихся на него запахов и звуков. Такого он не чувствовал даже на самых шумных ярмарках в тех городах, в которых ему доводилось бывать. Он сделал то, чего раньше никогда не делал, — осторожно взял Веронику за рукав. По тому, как напряглась ее рука, он понял, что она здорово удивилась. Но ему было все равно. Страх, который вдруг навалился на него, напомнил ему тот день, когда он отправился на поиски Марии, и ему пришлось выйти в родной город. Это был даже не страх, а самая настоящая паника.

С трудом подавляя дрожь в голосе, он сказал:

— Давай быстрее вернемся домой.

— Что-то не так? — спросила Вероника.

— Я устал, — неумело солгал он.

Девушка не стала больше задавать вопросов. Они кратчайшим путем вернулись в гостиницу, и Рафи просидел там два дня до выступления. Лишь когда темнело, он шел на задний дворик, чтобы немного потренироваться. Все остальное время он старался не выходить без крайней нужды из своей комнатушки.

Накануне выступления к нему зашел хозяин.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Хорошо, — ответил Рафи, не вставая с кровати.

На самом деле он до сих пор чувствовал себя подавленным. Не было ни страха, ни волнения, которых он ожидал. Лишь тягостное чувство человека, попавшего в ловушку, но не знающего, как из нее выбраться. Он и сам не знал, почему это ощущение пришло. Вроде бы все было в порядке. Он был полон сил. Легкие раны, полученные за этот год (а без них в его деле было не обойтись) не беспокоили. Не было ничего такого, чем можно было объяснить это давящее, тягостное чувство. Конечно, если бы Рафи был честнее с самим собой и прислушался бы к себе, он понял бы в чем дело. Его пугал этот огромный город. Рафи воспринимал его, как живое существо, преследующее какие-то свои цели, непонятные простому человеку. Завтра он выйдет на бой. Но смотреть за его китэ будут не люди. Смотреть будет тысячеглазое чудовище. Равнодушное к маленькому человеку с капоте в руках, К его жизни и смерти… Не враждебное, но и не сочувствующее. Отстранение наблюдающее за разворачивающейся перед ним драмой.

Рафи почти физически ощущал на себе этот безразличный взгляд. И меньше всего ему хотелось умереть под этим взглядом. Если он погибнет в этой схватке, он будет простой букашкой, раздавленной грубым сапогом крестьянина.

В глубине души Рафи понимал, что эта подавленность — всего лишь результат понимания того, что его жизнь ни для кого в этом мире не представляет ценности. Только для него самого. В маленьких городах, когда он выступал на крошечных импровизированных аренах, отгороженных составленными в круг повозками, он знал. что каждое его движение, каждый его вдох значат для людей так же много, как их собственные. Он чувствовал их страх за жизнь матадора. И понимал, что его смерть никого не оставит равнодушным, В этом же громадном городе-чудовище, где каждый житель является лишь одной его чешуйкой, рассчитывать на сострадание не приходилось.