– И что по этому поводу скажет Дракон?

– А вот это уж станет понятно, когда появится свидетель.

– И как он, по-твоему, на это все отреагирует? Если это действительно он, то может здорово обидеться. А это чревато…

– А вам не все равно? Трупом больше – трупом меньше. Какая вам разница? Совершенно никакой. Или ты хочешь сказать, что ночи не спишь, оплакивая безвинно убиенных?

– Не поверишь, – неожиданно серьезно сказал Хорунжий, – даже винноубиенных помню. И радости мне это особой не доставляет.

– Значит, я ошибся. Ты производишь впечатление спокойного и уравновешенного человека.

– Мало ли что я произвожу? Ты вон тоже похож на гнилого интеллигента. А в морду даешь без предупреждения и…

Шатов вздрогнул. Это да. И как это Хорунжий не добавил, что в последнее время это происходит все чаще и чаще.

– Ладно, – Хорунжий встал из-за стола им потянулся. – Засиделся у вас в гостях. Время пролетело просто незаметно. Спасибо за угощение. Вика!

– Что? – отозвалась Вика.

– Спасибо за угощение!

– Пожалуйста. Ты уже уходишь?

– Да, – Хорунжий вышел в коридор, – и поэтому поводу хочу, чтобы ты вышла на лестницу и посмотрела по сторонам.

– Иду.

– Чуть не забыл, – Хорунжий вернулся на кухню, – ты сам сожжешь письмо, или мне это сделать?

– Письмо? – Шатов взял в руки бумагу. – Я сам.

– Жду.

Шатов тяжело вздохнул, подошел к печи. Перевернул лист и вдруг обнаружил приписку на обратной стороне. Тем же ровным почерком. Всего одна строчка.

Я очень просила ее о тебе позаботиться.

Слово «очень» было подчеркнуто двумя линиями.

Рука сжалась, комкая письмо. Очень просила. Вита очень просила ее позаботиться. О нем.

И эта ночь была результатом просьбы и заботы?

Шатов поднес листок к огню.

Он должен испытать чувство облегчения или сгорать от стыда? Или то унижение, которое он сейчас испытывает – единственно правильная эмоция? Позаботиться.

Горящая бумага упала в умывальник. Шатов немного подождал, пока она прогорит, и открыл кран, заливая огонь.

– Ты точно решил остаться дома? – спросил после паузы Хорунжий.

– Да. Если, конечно, Сергиевский не пришлет за мной автоматчиков. Мог я вчера простудиться? – не отводя взгляда от пепла, ответил Шатов.

– Тогда не забудь перезвонить майору, чтобы он не волновался. И об Алене тоже скажи.

– Хорошо…

– И… Женя, в следующий раз, пожалуйста, говори все, что собираешься сказать. Не нужно от меня прятаться…

– Ты о чем?

– Я о сегодняшнем разговоре.

– Я сказал все, – вода терзала пепел, разрывая его в клочья, а потом эти клочья измельчая в порошок.

– Вы, Штирлиц, сегодня были со мной не достаточно откровенны, – осуждающим тоном сказал Хорунжий.

– Ну что вы, группенфюрер, я был искренен, как на исповеди.

– На которой никогда не был. Ладно, подумай. Днем, полагаю, мы еще встретимся.

Первой из квартиры вышла Вика с мусорным ведром. Потом, не прощаясь, вышел Хорунжий.

Шатов закрыл кран.

Лучше обо всем этом не думать. Просто сосредоточиться на Драконе. И на том, что не сказал Хорунжему. Вот это нужно тщательно обдумать. Очень подробноо.

Шатов прошел в кабинет, тщательно прикрыл за собой дверь, потом вспомнил, что нужно перезвонить Сергиевскому, вернулся к телефону. Набрал номер.

Прошло минуты две, прежде чем трубку сняли, и незнакомый голос сказал:

– Да.

– Мне нужен Сергиевский.

– Он на выезде. Что-то передать? – спросил голос.

Кто это может быть? Кто-то из сержантов? Телефон стоит в кабинете.

– С кем я говорю? – спросил Шатов.

– А я с кем?

– Это Шатов.

– Это лейтенант Барановский, – голос лейтенанта даже сквозь телефонную трубку обжег холодом.

– Тогда передай майору, лейтенант Барановский, что Евгений Шатов вчера простудился и планирует этот день провести дома. Все понятно?

– Записал, – процедил Барановский.

– Молодец. Неси службу, – Шатов повесил трубку.

Ну не нравится ему этот компьютерщик. Совершенно не нравится. И даже не возникает желания эту свою неприязнь скрывать. В чем-то ты становишься похож на Диму Климова, Женя Шатов. Тот также невзлюбил тебя с первой секунды.

Ты еще ужасно удивлялся этому! Всего несколько дней назад. Дней? Шатов задумался и понял вдруг, что жизнь до второго появления Дракона стала забываться. Все, что было до беседы с Бочкаревым, до его упрямого кабинета и безумно упрямой мухи – все это подернулось дымкой. Словно память покрылась сеткой мельчайших трещинок. Более-менее явственно сквозь эти морщины проступала летняя история – Арсений Ильич, оперативно-поисковый отдел, лес, болото. Даже знакомство с Витой казалось чем-то нереальным.