Шрифт:
– Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду топиться... Тебе непременно чего-нибудь такого надо?
– Ну тебя, ты смеешься, а я вполне серьезно! – сердито сказала Дуся. – Жизнь такая скучная, а хочется чего-нибудь необыкновенного...
– А я? – серьезно спросил Андрей. – Разве я не люблю тебя – до смерти?
– Ты милый, – нежно отозвалась она и потерлась щекой о его плечо. – Я знаю, ты меня очень любишь – совсем как в фильме Анри свою Матильду.
На следующий день выпал снег, мгновенно спрятав под белым покрывалом все то золотое, огненное великолепие, которым сиял город, и даже солнце потускнело, поблекло.
С Дусей определенно что-то происходило: она то плакала, то смеялась, и было видно, что душа ее томится и ждет какого-то чуда. Она была бесконечно нежна с Андреем, но эта нежность пугала его, в ней было чувство вины.
Вины за что?
Как у любого влюбленного, все ощущения Андрея были обострены, и он понимал, откуда исходит угроза, – Карасев. Ну да, тут определенно был замешан Карасев, именно он заставлял Дусю томиться и желать от жизни чего-то особенного, неземного. Карасев умел раскритиковать действительность в пух и прах, язвительно высмеяв мещанские предрассудки этого мира и в то же время указывая на какой-то особый, интересный путь, которым должно идти просвещенным людям.
– Ты говорила, он собирается тебя рисовать? – как-то спросил Андрей Дусю. – Что за портрет он собирается сделать – опять нечто неземное, декадентское?
Дуся неожиданно смутилась.
– Иван Самсонович – хороший художник, – выпалила она. – Вот ты его ругаешь, а он, в сущности, очень одинокий, несчастный человек...
– Любишь же ты всех жалеть, – спокойно произнес Андрей. – Ты только скажи, кого тебе больше жаль – меня или Карасева? Нет, ты не отводи глаза, скажи!
– При чем тут это! О, я понимаю, к чему ты клонишь... Андрюша, глупый, не ревнуй меня!
Дуся заплакала.
– Что за странное пристрастие к мелодраме? – Он стал вытирать ей слезы, быстро поцеловал. – Я просто спросил, глупенькая, начал ли он тебя рисовать?
– Нет, нет, я отказалась от сеансов!
«Надо поговорить с Карасевым, – вдруг решил Андрей. – Раз Кирилл Романович отказывается замечать, какое влияние Карасев оказывает на Дусю, то с ним поговорю я. Черт возьми, я же тоже несу за нее ответственность...»
Он совершенно не представлял, о чем и, самое главное, как он будет говорить со своим недругом. Не получилось бы вроде того, что яйца курицу учат... «О, господин студент, вы взвалили на себя чужие полномочия, о Евдокии Кирилловне есть кому побеспокоиться...» – вот что он может услышать от художника. Или сообщить Карасеву, что они с Дусей помолвлены?
Студия Карасева находилась в районе Триумфальной площади. Андрей отправился туда с утра, когда точно знал, что Дуся на занятиях в своей студии – она сама ему так сказала.
Было начало ноября. На дворе стояла холодная, настоящая зимняя погода, снег укутывал землю.
– Андре, вы куда? – Встретил его по дороге однокурсник Катышев, кутающийся в зябкую суконную шинельку. – В двенадцать Лесницкий будет читать свою знаменитую лекцию о Гомере – пол-Москвы собирается явиться.
– Я немного опоздаю, – сказал Андрей. – Вы вот что, голубчик... Если вас не затруднит, займите мне там где-нибудь место...
Он решительно собирался поговорить с Карасевым, и даже лекция знаменитого профессора Лесницкого, знатока древнегреческой литературы, не могла отвлечь от этого разговора.
В районе Триумфальной он замешкался, ища дом под номером двенадцать, – насколько он помнил из разговоров, именно там находилась студия художника. Наконец нашел – это был старый двухэтажный домишко в одном из закоулков.
В маленьком дворике, заваленном снегом, тощий дворник курил цигарку, мечтательно глядя на мутное небо.
– Художник Карасев тут живет? – спросил Андрей, знобко ежась от противного ноябрьского ветра.
– Живет такой, – кивнул дворник, не отрывая взгляда от неба. – Только я так полагаю, они чичас занятые. Посетители у них.
«Прийти в другой раз? – задумался Андрей. – При посторонних как-то неудобно говорить о Дусе...»
– А вы у лакея ихнего, у Семена, спросите, – подсказал дворник. – Это на втором этаже...