Шрифт:
– Не надо меня провожать, – сказал доктор, вставая. – Если понадобится, звоните мне вот по этому телефону.
Он протянул свою карточку Люку, но тот был занят тем, что осторожно снимал с Эми халат, устраивая ее на кровати. Она что-то сонно бормотала, а Люк отвечал ей нежностями на своем родном языке.
– Моя карточка на туалетном столике, – громко сказал доктор, очевидно желая быть наконец услышанным. – Мистер Мартель, вы меня поняли?
– Конечно, я ведь не глухой, – вспылил Люк и тут же опомнился. – Извините, доктор, просто я сильно волнуюсь. Спасибо, что приехали.
– Не оставляйте ее одну, – уже в дверях посоветовал доктор. – У нее могут возникнуть проблемы, когда она окончательно придет в себя. Вам придется ей все объяснить.
– Я не отлучусь от нее ни на минуту, – пообещал Люк. – К тому же завтра приезжает моя мать, надежная женщина с очень сильным характером. Эми ее любит. Знаете, ведь у меня мать англичанка.
Доктор взглянул на часы. Было четыре утра. Он со спокойной душой покидал дом мисс Скотт. Никогда прежде он не встречал такого преданного сторожевого пса, как этот Мартель. Что же касалось всех подробностей дела, то доктору, разумеется, не терпелось их узнать, но до поры до времени полиция не станет о них распространяться, а задавать бестактные вопросы пациентам и их близким было не в его правилах. Люк долго сидел у постели Эми. Страшная мысль, что он чуть было не потерял ее, камнем лежала у него на сердце. Люку хотелось лечь рядом с ней и очень крепко обнять, но он боялся нарушить ее сон.
Люк посмотрел в окно, увидел, что уже светает, и почувствовал, что очень голоден. Он спустился вниз приготовить себе кофе, а когда совсем рассвело, позвонил в Париж.
Эми проспала почти до самого вечера. Проснувшись, она долго потягивалась и зевала и очень удивилась, увидев мать Люка, сидевшую с книгой у окна.
Энн Мартель подошла и села на край кровати.
– Как ты чувствуешь себя, Эми? – спросила она.
– Кажется, лучше. – Эми все еще плохо соображала. – А что вы делаете здесь? Как вы сюда попали?
– Люк позвонил нам рано утром, и мы сразу приехали. Анри сейчас с Люком, но, думаю, они скоро будут здесь.
– Не понимаю, почему Люк попросил вас приехать, – удивилась Эми.
Энн наклонилась и погладила ее по голове с такой материнской нежностью, что у Эми на глаза навернулись слезы.
– Я же говорила, – напомнила она Эми, – что если мы вам понадобимся, то тут же приедем. Люк решил, что мы вам сейчас очень нужны. Во всяком случае, он не собирается оставлять тебя одну. Он уже успел немного поспать, и впереди у него масса дел. Так что чем больше народа в доме, тем лучше.
– Я уже хорошо себя чувствую, – начала Эми. – Мой дядя Питер…
– Не надо, дорогая, – остановила ее Энн. – Это было для тебя ужасным потрясением. Люк тебе обо всем подробно расскажет, и все встанет на свои места.
– Люк не должен обременять себя моими проблемами, – чуть слышно сказала Эми, отводя взгляд.
– Это вы сами решите между собой. Я не сомневаюсь, что вы с Люком договоритесь. Он очень переживает, что подверг тебя опасности. – Энн встала. – Пойду приготовлю для тебя чай, а потом ты мне скажешь, что бы ты хотела съесть.
– Все, что угодно, – ответила Эми. – Я умираю от голода.
– Это хороший знак, – заметила Энн и отправилась в кухню.
Эми проводила Энн взглядом. Присутствие матери Люка только осложняло ситуацию. Все в жизни Эми изменилось. Люк, дядя Питер, Джилл… Она сознавала, что осталась теперь совсем одна.
Питер и Джилл оказались ее врагами. Они хотели причинить ей вред, каким образом, Эми пока не знала, но она вспомнила присутствие полиции в доме и некоторые фразы Питера и Люка. Джилл и Питер для нее умерли. И Люк тоже.
И потом еще была эта парижанка. Почему-то Эми очень хорошо ее запомнила, значительно лучше, чем те страшные события, которые произошли с ней в доме Питера.
А Люк? Он поддерживал ее, проявлял заботу, но ведь Люк ей не принадлежал и никогда уже не будет принадлежать…
Энн принесла чай. Эми пила его и прислушивалась к звукам, доносившимся снизу. Она вспомнила привычку Люка распоряжаться всем на кухне и печально улыбнулась. Эми знала, что ей следует избавиться от меланхолии, потому что, сколько бы она ни тосковала, ей уже ничего не удастся изменить.
Эми решила спуститься вниз, но ей страшно не хотелось одеваться, и она накинула на себя белую в кружевах ночную рубашку, дополнив ее своим самым нарядным белым пеньюаром. Дорогой шелковый, он был излишеством, которое она себе позволила незадолго до смерти тети Селии.
Энн стояла у плиты и, увидев Эми, окинула ее внимательным взглядом.
– Садись, Эми, – пригласила она. – Ты еще немного бледна, но это скоро пройдет. Подожди минутку, я как раз готовлю для тебя омлет с грибами.