— Да.

— Бедный лорд Тилбери! — сказала Кей, и у нее вырвался серебристый смешок.

Сэм промолчал.

— Да, кстати, что ему было нужно?

— Пришел сообщить мне, что получил каблограмму от моего дяди с требованием, чтобы я немедленно возвращался.

Кей тихонько ахнула. Наступило молчание. Потом она сказала:

— Назад в Америку?

— Да.

— Немедленно?

— Пароход отплывает в среду.

— Неужели прямо в эту среду? — Да.

Вновь наступило молчание. Ночь была исполнена такой тишины, будто время обратилось вспять и Вэлли-Филдз вновь превратился в уединенную деревушку, какой был двести лет назад.

— И вы уедете?

— Наверное.

Издалека донеслось покряхтывание поезда, одолевающего крутой подъем Синденгем-Хилл. Странное тоскливое чувство овладело Кей.

— Да, полагаю, вам придется уехать, — сказала она. — Вам ведь нельзя поссориться с дядей?

Сэм беспокойно дернулся, его пальцы царапнули изгородь.

— Дело не в этом, — сказал он.

— Но ведь ваш дядя очень богат, правда?

— Какое это имеет значение? — Голос Сэма дрогнул. — Лорд Тилбери весьма любезно сообщил мне, что средства к существованию я способен находить, только паразитируя на моем дяде, но мне бы не хотелось, чтобы и вы так думали.

— Но… тогда почему же вы едете? Сэм судорожно сглотнул:

— Я скажу вам, почему я еду. Просто потому, что буду ли я в Нью-Йорке или еще где-то, значения не имеет. Будь хоть малейшая надежда, что, оставшись здесь, я смог бы добиться, чтобы… чтобы вы вышли за меня… — Его пальцы снова царапнули изгородь. — Конечно, я знаю, что надеяться мне не на что. Вы, я знаю, не воспринимаете меня серьезно. Я не питаю о себе никаких иллюзий. И я знаю, как выгляжу в ваших глазах. Неуклюжий тип, сам себе подставляющий ножку, довольно забавный, когда вы в настроении. Но я не в счет. Я ничего не стою. (Кей сделала в темноте какое-то движение, но ничего не сказала.) Вы думаете, я трепло, и ничего больше. Ну так я хочу, чтобы вы знали одно: то, что я чувствую к вам, — серьезно, а не трепотня. Я грезил, глядя на фотографию, еще когда не познакомился с вами. А когда познакомился, то понял твердо — только вы, и навсегда. Я знаю, что безразличен вам и вы никогда ко мне ничего не почувствуете. С какой стати? Что во мне могло бы понравиться вам? Я же просто…

Из темноты донесся смешок.

— Бедный старина Сэм! — сказала Кей.

— Вот-вот! В этом вы вся: бедный старина Сэм!

— Прошу прощения, что засмеялась. Но было ужасно смешно слушать, как вы с таким жаром себя обличаете.

— Именно! Смешно!

— Ну и что плохого в том, чтобы быть смешным? Мне нравятся смешные люди. Но я и не подозревала в вас таких душевных глубин, Сэм. А впрочем, гадалка же вас о них предупреждала, ведь верно?

Тем временем поезд взобрался на холм и теперь с рокотом удалялся все дальше. Над садами разливался запах горящих сухих листьев.

— Я вас не упрекаю за ваш смех, — сказал Сэм. — Прошу, смейтесь, если вам хочется.

Кей тут же воспользовалась этим разрешением:

— Ах, Сэм, какой вы надутый осел, верно? «Прошу, смейтесь, если вам хочется!…» Сэм!

— Ну?

— Вы серьезно говорили, что останетесь в Англии, если я выйду за вас?

— Да.

— И поссоритесь со своим богатым дядей, и вас вычеркнут из завещания или из того, из чего вычеркивают племянников в Америке?

— Да.

Кей потянулась к голове Сэма и собственнически подергала его за волосы.

— Почему бы вам так и не сделать, Самбо? — сказала она нежно.

Сэму почудилось, что его способность дышать как-то странно отключилась. Непонятная сухость вторглась в его горло. Он услышал, как колотится его сердце.

— Что-что? — просипел он.

— Я сказала, почему… вам… так… не сделать, Сэмивель? — прошептала Кей, дергая его за волосы при каждом слове.

Сэм очутился по другую сторону изгороди. Как он там оказался, ему осталось неизвестным. Предположительно, он перелез через нее. Царапины на лодыжках позднее подтвердили эту теорию, но в тот момент царапины на лодыжках для него не существовали. Он стоял, разгребая ногой рыхлую землю клумбы, на которую спрыгнул, и глядел на неясное белое пятно, обозначавшее Кей.

— Но послушайте, — хрипло сказал Сэм. — Но послушайте…

На дереве зашуршала проснувшаяся птица.

— Но послушайте…

И тут почему-то — в этот вечер события были окутаны таинственностью и свершались как будто по собственному почину, — тут почему-то Кей оказалась в его объятиях. И еще ему почудилось (в голове у него был полный туман), будто он целует Кей.

— Но послушайте… — хрипло сказал он. Теперь они странным образом шли рядом по песчаной дорожке, и он — если только чувства его не обманывали — крепко держал ее под руку. Во всяком случае, держал кто-то, на кого он смотрел откуда-то издалека. Этот субъект, вроде бы помешавшийся, вцепился в ее локоть мертвой хваткой, словно опасаясь, что она может убежать. — Но послушайте, это же невозможно!

— Что невозможно?

— Да все это. Такая девушка, как вы, — изумительная, замечательная, чудесная девушка, как вы, не может полюбить (слово это, казалось, заключило в себе всю магию всех магов, и он ошеломленно повторил его)… полюбить… полюбить… не может полюбить такого типа, как я. — Он помолчал, угнетенный таким чудом. — Это… это нелогично.

— Почему?

— Ну, ведь тип… человек… тип… да не знаю я!

Кей засмеялась, и Сэм с ощущением невозвратимой утраты подумал, что вот — она улыбается, а он не видит этой улыбки. Другие будущие улыбки он увидит, но эту — нет, и ему почудилось, что ничто и никогда ее ему не возместит.