– Вряд ли кто-либо в состоянии исполнить мою мечту…

– Что же эго за мечта? Что?

Она повернулась к нему, преодолевая страх, лишавший ее дара речи. Никто и представить себе не мог, как много она хотела. Она желала такого эфемерного наслаждения, что даже боялась сказать об этом.

– Ну же, Роза, скажите.

– Я хочу увидеть, как написанные мною слова слетают с губ актеров.

В глазах его промелькнуло недоумение, сменившееся жалостью.

Пытаясь как-то оправдаться, Розалинда торопливо добавила:

– Я хочу писать пьесы, Уилл, как вы. Я могу, я знаю, что могу! Я пишу уже много лет.

Он склонял голову набок и грустно улыбнулся.

– Дорогой друг, у вас сердце поэта, заключенное в тело женщины.

– Но это не значит, что я не могу писать!

– Это значит, что даже Бурбаджу, звезде нашей труппы, будет чертовски трудно продать билеты на спектакль с вашим именем.

– Мне нет дела до продажи билетов! – воскликнула Розалинда, хватая его за руки. Увидев следы чернил на его пальцах, она тепло улыбнулась ему. – Я хочу дать жизнь моим словам, как и вы. Вот и все.

– Вы многого просите, учитывая, что у меня мальчики играют женские роли.

– Я не собираюсь играть. Мне не нужны аплодисменты. Я хочу творить. – Она вдруг сложила ладони вместе, словно умоляла Бога помочь ей убедить мэтра. – Хочу создать нечто большее, чем я сама. Что-то вечное. Франческа утверждает, что большинство женщин становятся отражением своих мужей. Я одинока и хочу посвятить себя иному. Слова обладают волшебной силой, Уилл… – Розалинда внезапно осеклась и самоуничижительно улыбнулась. – Я осмелилась учить Мастера?! Простите меня. Я, должно быть, кажусь вам самоуверенным подмастерьем.

– Сочувствую вам, Розалинда. Вас околдовала муза. Видя ваше затруднение, как я могу отказать? Дайте мне посмотреть ваши пьесы, и если они того стоят, то труппа лорда-гофмейстера сыграет несколько сцен.

Сердце в ее груди едва не оборвалось. В воздухе больше не пахло дельфиниумом и гвоздиками. Или она уже не дышит?

– Вы серьезно, Уилл?

– Только для избранных, учтите.

– Разумеется.

– Но предупреждаю: это бесплодное занятие. Я голодал бы, если бы больше не мог играть и жил только на доходы от своих сочинений. И мы не вправе назвать ваше имя.

– Нет-нет, конечно. Я не нуждаюсь в оплате. Достаточно будет просто слышать свой текст, видеть реакцию публики, тронуть кого-то до слез, а потом рассмешить… – У нее голова пошла кругом от открывающихся возможностей, и она порывисто обняла благодетеля.

– Как счастлив будет тот, кто женится на вас, Розалинда! – негромко засмеялся он.

Она отстранилась и посмотрела в его задумчивые глаза. Улыбка ее померкла.

– Я не хочу замуж. Муж пожелает стать моим господином, моей жизнью..

– Превосходство по праву, как заметят некоторые.

– Те, кто способен принадлежать. Но только не я.

– Вы упрямая женщина, Розалинда.

– Да, мой добрый сэр, и нравлюсь себе такой.

– И мне тоже, – признался Шекспир, посмеиваясь и поглаживая короткую каштановую бородку.

– Вы всегда такой чуткий, Уилл. Больше склонны задавать вопросы, чем высказывать суждения.

– Это долг поэта, – ответил он. – Я наблюдатель человеческой натуры.

– Господин Шекспир, представление начинается, – послышался голос с террасы.

– О Боже! – воскликнула Розалинда и испуганно вздрогнула.

Шекспир озорно улыбнулся и хлопнул в ладоши.

– Ваше время пришло, прилетело на крыльях судьбы. – Он протянул ей руку. – Пойдемте.

– Да, конечно. Там, среди зрителей, будет и Франческа. Она сказала, что станет моими глазами и ушами.

– Ей несказанно повезло, – галантно заметил Шекспир.

Прошло совсем немного времени, и Шекспир буквально вытолкнул трясущуюся от страха Розалинду на сцену, заполненную музыкантами и танцорами в причудливых костюмах. Сердце ее так бешено колотилось, что на мгновение она забыла текст. Но не сдалась, а, набравшись духу, начала выступление, которое так долго и так тщательно репетировала.

– Я – богиня урожая, – начала она.

– Неужели эти виноградные гроздья прикреплены к ее… к ее… – удивленно воскликнул кто-то из зрителей.

– Да, они прикреплены к ее груди! – отозвался другой, и толпа разразилась громким хохотом.

У Розалинды едва не подкосились ноги, но она тут же овладела собой. Ведь смех – это очень хорошо, это значит, что публике весело.

– Я была надеждой и спасением пахарей и фермеров, умных и дураков, – продолжила она уже окрепшим голосом. Осмелев, она даже шагнула вперед. – Пойдемте, и я покажу вам свои закрома. – Казалось, Розалинда всю жизнь провела на подмостках. – Я служу обогащению земли, приношу плоды…