Пилат славился тем, что умел мгновенно принимать решения.

– А, ну тогда совсем другое дело, – быстро ответил прокуратор. – Согласно только что открывшимся обстоятельствам, обвиняемые приговорены к немедленному распятию. Казнь состоится прямо сейчас, на свежем воздухе. Получается, вы зря волновались, граждане, мы отлично повеселимся!

Эмилиан послал Калашникову и Малинину торжествующую улыбку. Равнодушный кузнец снова начал надевать на осужденных цепи.

– Сын дохлой блудницы! – кипя злобой, крикнул Малинин Эмилиану. – Ничего, я тебя потом в Аду разыщу – не пожалею времени. Я из Управления наказаниями – и ты у меня еще сортиров начистишься, собака римская!

Центурион показал Малинину неприличный жест здоровой рукой.

– Но вообще-то, – заметил Пилат, вчитываясь в папирус. – Мне тут доложили, что у вас сейчас праздник, во время которого делают пресные хлебцы. Это весьма странный праздник, ну да ладно. Согласно праздничному правилу, я должен помиловать осужденных по вашему выбору – мне совсем не жалко, я мил и добр от природы. Но давайте побыстрее. Сейчас солнце взойдет, жара начнется несусветная. Лично я предлагаю распять Варавву – посмотрите, какой он злобный. И продержится на кресте долго, на радость вашим деткам. А эти два задохлика что? По дороге лапки откинут.

Толпа раздумывала, переводя взгляды с Вараввы на застывшую парочку.

– Никаких шансов, – сказал Калашников, не разжимая губ.

– Почему? – таким же деревянным тоном спросил Малинин.

– Учи историю, идиот!

Трое женщин в толпе сбились в круг, обсуждая предложение прокуратора.

– Эти двое римляне, – кипятилась торговка апельсинами. – Так им и надо вообще! Варавва что? Ну, оступился паренек, с кем не бывает. По его виду можно понять – он очень сожалеет и мечтает встать на путь исправления.

– Даже если и нет, – соглашалась жена горшечника. – Глядишь, Варавва кого-нибудь скоро опять зарежет, и его заново распнут. С римлянами такого счастья не произойдет, латиняне народ шустрый. Едва отпустим, только мы их и видели. Уедут, мерзавцы, в Боспор или еще куда. А мы сиди здесь, как дуры, без нормальных казней. И так в выходные толком заняться нечем.

– Выберем Варавву, а вдруг – он через минуту на кресте скапустится? – резонно опасалась подруга торговки апельсинами. – И все, пропало развлечение. Иноземцев же двое. Есть шанс, что хотя бы один выживет. Никто не знает – возможно, они и есть убийцы первосвященника, а центурион вовсе не объелся парфянских грибов. Лучше на этом основании их распять, хуже уж точно не будет. Ну, а если ошиблись… лет через пятьдесят можно реабилитировать как невинно пострадавших, и причислить к богам.

…Калашников и Малинин сначала услышали невнятное бормотание: осторожное, неспешное, ленивое, как морской прибой в ясную погоду. Спустя секунду оно оформилось в отдельные, хорошо различимые слова, после чего уже легко и победно слилось в несущийся отовсюду рев:

– РАСПНИ ИХ! РАСПНИ ИХ!! РАСПНИ!!! РАСПНИ!!!!

Варавва радостно осклабился и, шлепнув себя по голой груди с татуировкой Aquila non captat muscas [64] , звучно отрыгнул. Иуда Искариот, стоявший в первом ряду, опустил голову и в отчаянии запустил руки в русые кудри…

...С высоты креста Ерушалаим наблюдался как на ладони. Несмотря на слезящиеся глаза, Калашников мог разглядеть небольшие серые домики. Темные точки у дорог, если прищуриться, превращались в фигурки женщин, спешащих на базар, зеленые пятна оборачивались кронами оливковых деревьев. Облаченная в темный балахон Смерть, стоя внизу, восхищенно любовалась телами казненных, словно ценитель картины на выставке художников. Отступив назад и засунув костлявый палец в кишащий червями рот, девочка пристально рассматривала кресты, меряя их взглядом от подножия до верхушки. Коснувшись загустевшей крови, стекающей вниз по деревянному столбу, Смерть с любопытством лизнула крохотный мизинец.

– Солененькая… ну как вы там наверху, ребята? У вас все в порядке?

– Все в порядке?! – осатанел Малинин. – Умираем мы… дура!

– Это как раз и есть признак того, что дела идут отлично, – не смутившись, ответила ему Смерть. – А ты хотел денька три на кресте провести? Имей в виду, такие случаи были. Рекордсмены задерживались и на целую неделю.

Впечатлившись перспективой, Малинин замолчал.

– У меня ушло некоторое время, чтобы разобраться… – молвила Смерть, приподнимая капюшон. – Почему вы оба сегодня обязаны отбыть в НЕБЫТИЕ? Пришлось нелегко, в итоге я это выяснила только путем изучения трактата одного малоизвестного египетского жреца. Настоящий клубок противоречий. Вы погибаете мучительной смертью, осужденные несправедливым судом по ложному навету. Приплюсовываются особые бонусы, которых обычно нет – гибель на Страстной неделе, участие лично Пилата в вашем осуждении и, разумеется, сакральное место – Голгофа, где состоялось распятие. Этот интересный букет, по идее, обеспечивает вам тотальное отпущение грехов. В оригинале события Кудесник сказал… точнее, должен был сказать своему соседу по кресту (отъявленному, между прочим, разбойнику): «Ныне ты будешь со мной в Раю». Своей казнью вы выиграли счастливый лотерейный билет, отправляющий вас прямой дорогой на небеса. Но вот тут-то и вступают в действие нежданные противоречия. Все эти условия касались живых людей. Вы – давно мертвы, осуждены Главным судом, и отбываете наказание, ваши души принадлежат Аду. Вы явились сюда из преисподней по указанию Шефа, в качестве слуг тьмы. На этом основании вам автоматически блокируется доступ в Небесную Канцелярию – в качестве постоянного обитателя райских кущей. Транзитный зал, то бишь Чистилище, тоже не для вас: вам вынесено наказание, и вы обязаны ехать в Ад. Однако и он не принимает обратно – ведь вы, по его базе данных, уже праведники! Кошмар. Пока я все это читала – у меня едва крышу не снесло.

Смерть сложила на плоской груди костлявые руки.

– Значит, вариант остается только один, – сказала она, озорно подмигнув левой глазницей. – Попрощаться друг с другом. И лететь – в НЕБЫТИЕ.

Калашников помотал головой, разбрызгивая кровь – боль в ладонях, пробитых гвоздями, вдруг стала исчезать. Он почувствовал себя удивительно легко, голова приятно и тихо кружилась, соленый вкус во рту притупился.

– Может, оно и к лучшему, – слабым голосом произнес с креста Малинин, едва ворочая распухшим от жажды языком. – Потому как сколько можно уже? Все расследуем и расследуем, как собачьи дети. Бегаем – то по Аду, то по Раю, теперь вот Ерушалаим этот гребаный… Наконец-то я отдохну.