Козырев не удержался и захохотал:

– Людмила Васильевна, вам вредно столько времени проводить перед телевизором. Умоляю, ограничьтесь просмотром новостей, без которых вы все равно не можете обходиться. Все остальное – в топку!.. Да, и спешу успокоить: я – не педик. Просто у Ваньки сейчас такая ситуация, что ему жить негде.

– Это меняет дело. Извини, Паш, но я действительно переживаю за твою личную жизнь. Между прочим, та девочка, с которой я имела честь застать вас… Кстати, как ее зовут?

– Катерина. Катя.

– Катя. Прекрасное имя. И девочка совершенно прелестная. Вне всяких сомнений.

– Я знаю.

– Так что смотри, не упусти.

– Уж постараюсь.

– Вот и отлично. Хорошо, накрывайте поляну, а я через пару минут подойду. Только малость себя в порядок приведу: ты-то уже ко всему привыкший, а перед гостем неудобно. Да, а Илонке ты сегодня не звони – пустой номер.

– Почему?

– Они с мужем на дачу укатили, огород поливать. А дача у них в такой тьмутаракани, что там никакие сигналы не проходят. Разве что из космоса, от внеземных цивилизаций. Да и те лишь после третьего стакана.

– Ох, елки! Жаль. А она… Она случаем ничего не просила передать?

– Как же, просила. Илона сказала, что из числа сотрудников отдела рукописей, получивших приглашение на «Большой вальс», в тот вечер на концерт не явились двое. Я на всякий случай записала данные.

– Класс! Людмила Васильевна, захватите, пожалуйста. Это очень важно.

– О чем разговор! Будет исполнено, господин… Господин водитель муниципального предприятия… Э-э… А вот название-то я опять забыла.

Сваленные Михалевой в общий котел палочка полукопченой колбасы и увесистый шмат сала в сочетании с фруктами и спиртным превратили легкий ужин в тесном дружеском кругу в настоящее пиршество. Шампанское разлетелось в мгновение ока, и вслед за ним в дело пошла разрекламированная Ляминым бутылка водки. Причем в основном пили гости, удивительно быстро нашедшие общий язык. Сам хозяин предпочитает по возможности пропускать, так как согласно составленного дежурным наряда ему следовало заступать на службу с семи утра. Осознание этого прискорбного факта и не давало Козыреву возможности полностью расслабиться. Как следствие, его, как «все равно не пьющего», через некоторое время цинично отправили в ларек за сигаретами. Паша хотел взбрыкнуть и оскорбиться (дескать, есть и помоложе), но в итоге сглотнул такое вот хамство и покорно сбегал на пьяный угол. Примечательно, что увлеченные неким филологическим диспутом Михалева и Лямин даже не заметили его возвращения.

– …На самом деле за Кострому – это факт общеизвестный. А вот скажи, Ванька, знаешь ли ты, что у географического названия «Кемь» имеется и другая этимология?

– Имеется… чего? – переспросил у Михалевой уже порядком закосевший Лямка.

– Эх ты, Кемска волость! И чему вас только в ваших разведшколах учат! Так вот: в царские времена всякому несерьезному преступному сброду – воришкам, хулиганью, бродягам и прочим мелким пакостникам – выносился один и тот же судебный вердикт – Кемь. То есть отправить с глаз подальше, в далекую ссылку. Целиком резолюция на приговоре звучала весьма емко: «К ебеней матери!» Но чтобы экономить чернила и время, судейские ограничивались кратким – «Кемь». Круто, правда?

– Круть! – подтвердил Иван.

– Вы бы хоть окно открыли! В Кемь! Накурили так, что в воздухе носок вешать можно, – подал из своего угла голос Козырев, привлекая внимание собравшихся к возвращению своей персоны.

– О, Пашка вернулся… Ты чего так долго ходил?

– Я уже минут пять как вернулся. Просто в дыму да за своими историческими байками вы меня в упор не замечаете.

– Мы тут с Людмилой Васильевной обсуждали вопросы этимологии, – важно пояснил Лямка. – А ты, между прочим, сейчас допустил серьезную этиломо… этимого… этимологическую ошибку. В воздухе вешают не носок, а топор. Почувствуй разницу.

– Извини, нет у меня топора. А носки есть… Ох уж мне эта интеллигенция – сплошное бла-бла. А как задницу от стула оторвать, чтобы помещение проветрить, – фиг. Не царское дело… – проворчал Козырев и полез на подоконник шуровать шпингалетом.

– Пашк, ты мне сигареты-то принес? – вспомнила Михалева.

– А вы мне листочек с продиктованными Илоной фамилиями принесли?

– Ой, точно. На, держи. Здесь две персоны: одна женского, а другая мужеского полу. Но, скорее всего, дамочка в вашем случае не столь интересна.

– Почему вы так думаете?

– Инвалид второй группы, какие-то серьезные проблемы со спиной. В последние годы она и на работе-то появляется раз в квартал, какие уж тут концерты? Скорее всего, ей и билет пригласительный подогнали чисто формально. Из уважения к заслуженно-пожизненному музейному работнику.

– А «заслуженно-пожизненный» – это как? – заинтересовался Паша, спрыгивая с подоконника и подсаживаясь к столу.

– Я ведь тебе что-то такое рассказывала. О том, что с некоторых пор в Эрмитаже практикуется уникальная система хранения коллекций.

– А в чем уникальность?

– В том, что некоторые хранители здесь работают до последнего вздоха. В буквальном смысле слова. Отсюда, как ты понимаешь, возникает целая масса проблем: если человек умирает в должности хранителя, он, естественно, физически не успевает сдать свои коллекции. А, значит, на умершего хранителя теоретически можно списать любые пропажи. Собственно, по этой причине я и не тороплюсь делать какие-то окончательные выводы в отношении несчастного семейства Запольских. Может, они и правда что-то такое из запасников выносили. Но не в таких масштабах, которые вскрылись много позже, уже после смерти хранительницы.