Шрифт:
– Нет.
Он чуть удивленно поднял брови, потом ответил:– Мы видим немного другие подсказки, чем ты. Последнее время они предвещают… вначале мы решили, чтобы ты ничего не знал о домике, вначале, когда ты только приступил к работе, но сейчас обстоятельства заставили нас пересмотреть это решение. Домик начинает урчать всеми своими внутренностями. Он проголодался. И мы решили предостеречь тебя: аккуратнее с приобретениями, парадигматик.
Пытка авторским правом
Как неприятно. Будто рыбья кость в горле застряла. Еще полчаса назад все было замечательно. Спокойная, разнообразная, к тому же уникальная работа. Не надо мариноваться в офисе, можно высыпаться и проводить многие часы за крепким чаем, сидя дома в глубоком кресле. Можно поразмышлять сколько угодно. Немного есть работ, где размышление всласть не карается увольнением. Каждый день что-то новое в работе. Да, бывает, испугаешься, порой, но страх как бы игрушечный: вроде опасности быть покусанным комарами во время грибной прогулки и потом чесаться ночью. Так было до сих пор, а сейчас ты сидишь за столом, по инерции продолжая ковырять вилкой свою порцию жареного карпа, и пытаешься непринужденно улыбаться, хотя чувствуешь отлично, что горло поранила, а может быть прямо застряла в горле маленькая косточка. Выбравшись из-за стола и уединившись в уборной ты засовываешь палец в глотку пощупать, что там и как, а, вынув, сожалеешь о затее: стало только хуже, саднит сильнее. И ты опять, вопреки здравому смыслу, суешь палец в глотку, заранее зная результат.
Так и я сейчас сувался памятью в рассказанную Димой историю и все пытался представить, что же там, в домике, хотя меньше всего хотелось думать об этой проклятой зверятине.
Погруженный в неприятное самокопание и наполненный странным предчувствием, я видел перед собой только ступени лестницы, подвешенной в пустоте. Совсем не замечал огней города вокруг.
Из тягучего, противного своей бессмысленностью наблюдения за набухающим гнойником нервного разлада меня вырвал странный звук, когда я уже удалялся от недостройки в направлении метро.
Это было сопение. Я оторвал взгляд от пыльных коричневых ботинок на бетонных плитах и огляделся. У ближайшего доходячного тополя была припаркована детская коляска.
Наверное, лучше пойти вперед, не ввязываясь в приключения, сесть в метро и по пути решить, где сегодня моя квартира. Потом принять душ, попить горячего чаю и выспаться. Так я думал. Но с другой стороны, это же по профилю моей работы. Одинокая детская коляска ночью на заброшенной строительной площадке… Или это как раз не по моему профилю? – одернул я себя. Раздались шорохи где-то за забором, далеко, потом послышалось шебуршание. Поблизости. Из коляски. Оно заставило подойти. Заставило. Медленно, осторожно ступая по траве – чтобы не влететь в какой-нибудь торчащий из земли болт, разумеется – я приблизился к коляске и заглянул внутрь. Младенец шевелил ручками и, наверное, смотрел на меня. В такой темноте нельзя было разобрать. Я быстро оглянулся по сторонам. Никого не было. Может быть, покричать, подумалось мне, позвать родителей. Но я быстро себя остановил: «Сейчас покричишь ты, и он тоже покричит, да так раскричится, что придется его успокаивать, судорожно отыскивая в коляске соску». Коляска новенькая и недешевая, кстати. Не может быть, что это ребенок каких-нибудь бомжей. Где же его родители? Отец пошел погулять с ребенком вдоль набережной, а потом поссорился с женой по телефону, напился вина и забрел на строительную площадку. И теперь мирно посапывает где-то за соседним деревом, а жена сходит с ума, звонила сначала в милицию и морги, теперь же колесит со свекром по городу на его подержанном «Вольво»-универсале, а свекр ругается и обещает набить морду этому козлу безбородому, и плевать что он его сын. Или молодая, не достигшая еще двадцати лет, пара пошла выгуливать своего ребенка по строгому приказу старших, а теперь молодые сладострастники пристроили обузу у доходячного тополя с треснутым надвое стволом и покрытыми бетонной пылью листьями и придаются недозрелой и не отстоявшейся еще страсти где-то за теми темными кустами… Или, быть может, ребенок смотрел-смотрел, как мать гладит рубашки и рубашонки, а бабушка вяжет свитер, поглядывая в телевизор, как отец, доев субботний завтрак в одиночестве на кухне, готовит паяльник, чтобы чинить сломавшуюся кофеварку, отметил также: старший брат играет в приставку нинтендо в соседней комнате и в азарте болтает ногами, а сестра болтает по телефону с подружкой откуда-то из прихожей, а может быть, из туалета. Посмотрел-посмотрел, подумал про себя: устал я от вас. Включил зажигание, и даже не думая выжимать и плавно отпускать сцепление, втопив газ чисто по-мужски, благо коробка передач автоматическая, выкатился в окно, развернулся вокруг стаи галок, встроился в общий поток и, нарушив раза два правила вместе со всеми, наконец добрался досюда, где встал на стоянку и с довольно-таки беззлобной мыслью: «наконец, дадите поспать нормально, сволочи» задал храпача на десять часов кряду. Такими вот мыслями, догадками и даже измышлениями я развлекал себя, радуясь возможности отогнать мысли о домике, и все глядел по сторонам, дожидаясь родителей брошенного младенца. Меня обуяла какая-то отеческая ответственность и не позволяла теперь даже шагу ступить от ребенка. Скоро я начал стучать ногой о ногу, подгоняемый ночной майской прохладой, и хотел уже поискать в коляске сигареты. Сейчас был как раз момент, когда крошечный огонек и терпкий дымок в самый раз. И нет обыденности, когда проглатываешь сигарету на ходу, мимо удовольствия. И нет слишком сильного холода, когда тлеющий огонек своим видом нисколько не согревает, а только больше замораживаешь себе руки, держа табачину. От шальной мысли обыскивать младенца на предмет сигарет я вовремя отказался, а себя даже не стал хлопать по карманам: нету ничего – я же не курильщик. Прошло уже с полчаса, как я стоял возле коляски. Иногда я заглядывал внутрь. Младенец уже не шевелил ручками – спал. Теперь, спустя эти полчаса, меня стало одолевать пронзительное чувство вселенского одиночества, а вместе с ним и критичные мысли о своей жизни, т.е. о своей работе. Вот они, издержки и недостатки такой, казалось бы, замечательной профессии. Почему у меня нет своего ребенка? Из-за работы. Как я себе представляю семейную жизнь, когда постоянно шляюсь по улицам, улочкам, переулкам и тупикам, а если сижу дома, то в близком к кататонии состоянии, погрузившись в глубочайшие размышления, которые лучше бы назвать галлюцинаторными приходами. У меня даже постоянного места жительства нет. Можно было бы назвать меня бомжом. То я ночую на кожаном диване шикарной шестикомнатной квартиры в центре, то в стандартной трешке где-то в Бутово, то на снятой входной двери, заменяющей кровать, в засыпанной до потолка мусором квартире какого-то убежденного хиппи… Это мое размышление неожиданно меня навело на едкий, критичный и даже откровенно враждебный лад по отношению к моим клиентам. Я столько всего нахожу удивительного и столько всего придумываю!! И никто из клиентов этого не замечает, никто! Композитор будет уверен, что идея новой концептуальной симфонии: идея посредством звука изобразить галактику с ее светящимся мощным ядром и четырьмя спиралевидными рукавами, тающими с удалением от центра, но главное – галактику, поросшую деревьями… – что эта идея родилась в его голове, когда он смотрел на закручивающиеся в унитазе струи, уносящие с собой стружку зеленого укропа, которым был недальновидно посыпан спущенный в унитаз тухлый, как оказалось, суп. Известный писатель в своей обширном кабинете «под Сталина» тоже решит, что приснившийся ему сон, положивший начало новому роману-искажению, есть что-то вроде его собственной заслуги, т.е. что это он приснил себе такой вот плодотворный сон. Я, конечно, понимаю, что по-честному ежемесячно получаю зарплату, и меня вроде бы не должны беспокоить такие мелочи, как собственный образ (его отсутствие) в головах моих клиентов. Но все-таки не помешало бы некоторое паблисити… Да, я известен в узких кругах хранителей города весьма широко, даже тотально. Плюс, меня знают все мои подсказчивые незнакомцы, но люди, люди… Мне так тоскливо стало, что я сам не написал и не опубликовал под своим именем ни одной книги, не имел ни одной художественной выставки со своими картинами, не выступал с концертом, не запатентовал ни одного своего изобретения. Я погрузился в совершенно уже противно-кислое, будто лимон, посыпанный содой, настроение и стал злиться даже на родителей этого младенца, не имеющего ко мне на самом деле никакого отношения. А что если это одна из моих подопечных творческих натур увидела вон тот старый проржавевший насквозь КрАЗ и бросилась к нему, позабыв о ребенке, с мыслью: «Ах, в кабине этого чудовища я точно словлю такое вдохновение, что мало не покажется никому; быстрее, быстрее!». А ребенок здесь мучается, подумал я, наклонившись и глянув снова на него, посапывающего и похрюкивающего в своей коляске. Все, это мой ребенок! – импульсивно решил я. – Его родители безалаберные разгильдяи, а я смогу позаботиться о нем, – доходчиво объяснил я себе свое решение и добавил резко: – Он будет носить мою фамилию. Аккуратно достав ребенка вместе с его одеяльцем из коляски, я к удивлению своему не встретил никаких возмущенных и испуганных криков. Может быть, он очень давно здесь лежит и уже умирает от жажды, так что ему все равно, подумал я с содроганием. Все время, пока торопливо шел к метро, я пытался решить один вопрос: так какова же моя фамилия? Надо все-таки было это вспомнить, коли решил усыновить ребенка. И еще по пути к метро не покидало ощущение, будто некое чрезвычайно важное, даже, может быть, жизненно необходимое обстоятельство мне нужно срочно вспомнить… Но вспомнить так и не получилось.– Ну, садись-ка, садись давай за стол, брат! Как я рад поприветствовать тебя на моей даче! Знал бы ты, как рад! И видеть рад тебя – не представляешь! Ты, я смотрю, окреп, надо понимать, возмужал. В некотором смысле, так сказать, настоящий мужчина в расцвете лет! Отдохнуть нужно с дороги, друг, вот что я скажу. Голодный, небось! Все-таки, сорок часов, как-никак, ехал, почитай, без остановки совсем! Спешил, смотрю, к дядюшке повидаться! Ну, давай хряпнем по горькой.
Продолжая в таком духе изливать на меня свое бесконечное дружелюбие и натренированную долгими попойками еще комсомольских лет обаятельность, он хлобыстнул мне в стакан, повозился над стаканом пару секунд, поправляя так невовремя расстегнувшиеся часы, и хлобыстнул себе тоже. Я, тем временем, рассмотрел стол – основательный дубовый лакированный стол метров пять длиной и добрых два шириной, из конца в конец уставленный всевозможной роскошью из спецраспределителей: сырокопченая колбаса, кабаний окорок, буженина, черная икра, сыры многих мастей, – о разнообразнейших фруктах вплоть до карамболы и ромбутана даже не заикаюсь, – а также моя страсть – грибы, самые лучшие: маринованные осенние опята и не менее маринованные белые грибы, грузди и рыжики крепкого холодного посола из деревянной кадки, чернушки горячего соления… красота!
Мы подняли по граненому и медленно подносили к губам, дружелюбно, по-своячески глядя друг другу в глаза. Когда дядюшка-собака увидел, что я дотронулся губами до стакана, он не совладал с рефлексом и, зажмурившись, опрокинул благодатный напиток в себя. Я воспользовался этим его мимолетным зажмуриванием и выплеснул содержимое стакана себе через плечо. После этого я закрыл нос рукавом, сказал «уууу-х», треснул стаканом по столу и взял кусочек черного хлеба, однако, не надкусывая.
Дядюшка тоже по-коммунистически стукнул об стол, довольно засопел, но закусывать не стал. Теперь он смотрел на меня с двойным удовольствием и по-свойски задавал бесконечные добродушные вопросы: как дисер, как девушки, друзья как, Олег и Эдик, кто же еще-то? Ничего, да? Вот и я тоже, ничего, не жалуюсь. А вечером купаться пойдем с тобой сегодня – сменил он тему, не меняя добродушно-гостеприимного лада, – шашлыков потом нажарим на вишневых бревнах и еще водочки треснем, да с арбузом! – однако выражение глаз его, когда он дошел до арбузных фантазий, сменилось настороженностью. Когда же спустя пять минут я продолжал сидеть такой же румяный, как ни в чем ни бывало, и довольно слушать треп свояка, во взгляде его легко читалась обида.
– После такой дороги водку на голодный желудок – себя травить! – воскликнул он и принялся даже с некоторым остервенением, что ли, накладывать в мою тарелку разные грибные соленья. Дядюшка всегда отличался великолепным нюхом на людские слабости; сейчас он, как обычно, попал в точку – я плотнее сжал губы, чтобы слюна не потекла на скатерть! Как мне хотелось наброситься на грибочки и слопать их все разом! Накалывать на вилку, с хрустом жевать и жадно проглатывать, запивая время от времени водочкой.