– Ты говоришь о функциях последовательно соединяемых языковых элементов… я понял… Ты путаешь!

– Я не путаю, ты читал Соссюра? Это называется синтагматическими отношениями.

– Не учи меня, я знаком с дескриптивной лингвистикой, и с дистрибутивным анализом тоже…

Двое остробородых мужчин разговаривали увлеченно и живо. Их-то я обошел стороной! Позабыв о металлических кольцах, я подошел поближе, послушать интересный разговор:

– В таком случае, ты должен хорошо разбираться в проблеме сочетаемости элементов языка, однако ты…

– Говорю же тебе, ты путаешь. Я все это знаю, что ты говоришь, но в этом тексте случай особенный. Надо говорить о парадигматических отношениях и структурах, а не о синтагматических! – уверенно произнес лысый.

Длинноволосый оппонент замер на секунду, потом откинулся на спинку кресла, положил голову на мягкий валик и несильно обхватил пальцами подлокотники. Лысый, довольный, по-видимому, результатом разговора, расправил плечи, и поерзал в своем кресле, устраиваясь удобнее.

Они спокойно облокачивались! Прижимались спинами! У них не было металлических колец!

– Действительно… – протянул длинноволосый. – Значит, мы рассматриваем диалог не как последовательность фраз, которые закономерно сменяют друг друга!.. Ты прав… Мы…

– Да, мы считаем каждую фразу самостоятельной альтернативой любой другой из фраз. Мы как бы заглядываем в голову человеку, выбирающему, какую же фразу произнести. Он не может реально объединить их все в акте речи.

– И эти фразы, которые вертятся у него в голове, если их выстроить в определенную последовательность, создадут видимость вполне нормального диалога двух людей со своим началом, разрешением и затуханием! – понимающе закивал длинноволосый.

Они тоже не замечали меня, как и все остальные в этом кафе с какого-то момента. Я посмотрел на лепную бычью голову. Она безучастно таращилась в темноту.

Я взял салат и сок со своего столика, перенес на столик двух остробородых мужчин и, придвинув третий стул, сел слева от них. Теперь я мог утолить голод!

Пока я ходил к своему столику, они, по-видимому, завершили обсуждение парадигматики и синтагматики и перешли к темам, не так похожим на твердые полупрозрачные кристаллы.

–…Июльского? – закончил свой вопрос длинноволосый мужчина, рисуя кружочки на уголке листа; теперь я заметил, что перед ними обоими лежат во множестве листы А4 и ручки; на некоторых листах были отдельные пометки, иные были плотно исписаны, были и чистейшие белые…

– Нет, кто это?

– Наш коллега, великий писатель Июльский. Неужели ты не слышал о нем?

– Нет, а что… он пишет? Где издается?

– Что ты! Здесь другое дело… Он в свое время совершил поступок, достойный настоящего человека без пружинок и шестеренок.

– И какой же? – спросил насмешливо лысый писатель, поразительно умело создав на лице ехидное выражение.

– Уничтожил все свои рукописи и наброски, решив, что никогда не будет больше писать. Потому что все равно не может написать ничего позитивного. Только нытье и пессимизм.

– Разумный поступок. После этого он стал состоятельным владельцем полусотни рыночных лавочек или, возможно, получил второе высшее образование, экономическое, и стал финансовым управляющим на спичечной фабрике… – цинично рассуждал лысый писатель.

– Нет, – удивил его длинноволосый писатель. – Он умер в нищете, одиночестве и безвестности, повесившись на ветке старой ивы в городском парке, зато сколько человеческих жизней он спас, не написав свои гениальные, но черные произведения!

– И что с ним стало после этого?

– После чего?

– После того как он повесился.

– Он умер, разумеется, а что же еще?

– Нет, я имею в виду – что с ним стало после смерти? Он вошел в Царствие Небесное благодаря своей самоотверженности? – побив, кажется, все рекорды мимической трансляции иронии и ехидства, поинтересовался лысый писатель.

– Что ты! Разумеется, нет! Он попал в сюжет одного из своих недописанных романов, главный герой которого сжигает свои рукописи и вешается на ветке старой ивы в парке, и в загробном мире попадает в сюжет своего романа, герой которого…

Лысый писатель начал одобрительно смеяться, его смех набирал обороты неторопливо: легкая улыбка сменилась хмыканьем, перешедшим постепенно в негромкий добродушный смех. Длинноволосый тоже посмеялся немного.

– Неплохо, неплохо. Но об этом ты, кажется, уже написал.

– Нет, что ты, это банально, – ответил длинноволосый.

– А я все думаю, о чем бы нам сегодня написать. Я чувствую, что-то такое или кто-то… – он сделал паузу и посмотрел в мою сторону, однако, не замечая меня; перевел взгляд на бычью голову, которая смущенно потупилась, не выдержав такого пристального внимания; я последовал за его взглядом дальше, и заметил у стойки… мелькнула фигура старого, наверное даже столетнего, ссутулившегося почти до складывания пополам официанта и сразу же растворилась… – присутствует здесь, – продолжил он говорить, – кто поможет нам создать нечто забавное. Как думаешь? – и лысый писатель заложил руки за голову.