– В чем дело, мэм? – сразу же спросил он. Аврора смотрела на свои кольца. Ее пальцы украшали топаз и опал.

– Не понимаю, почему вы не зовете меня Авророй, – сказала она. – Это имя очень легко выговаривается.

Она подняла глаза на Вернона, который дернулся и смутился. Он был так смущен, что на него было больно смотреть. Совершенно очевидно, что он вообще не имел дела с женщинами. Аврора почувствовала некоторое облегчение, а вместе с ним, решимость действовать наперекор стереотипам.

– Я должен к этому привыкнуть, миз Гринуэй, – сказал он. – Это нелегко.

Аврора пожала плечами.

– Ладно, – согласилась она, – хотя это вообще-то абсолютно легко, все-таки обращение «миссис Гринуэй» заключает в себе некоторый прогресс. «Мэм» наводит на мысль о сельской учительнице, а я от этого амплуа очень далека. Хотя не знаю, зачем я все это говорю, если вы сегодня все равно уезжаете и покидаете меня. Уверена, что вы с радостью уедете в Альберту, лишь бы подальше от меня.

– Вовсе нет, – возразил Вернон и сконфузился.

– Нет, – снова повторил он.

Аврора посмотрела на него. Она знала, что поступает жестоко, она знала, что он такой приятный человечек, – но все же посмотрела. Вернон не понимал, что происходит. Он заметил, что его пассажирка странно глядит на него, словно ожидает от него чего-то, а он понятия не имеет чего. Но взгляд ее говорил, что все зависит от него и что это очень важно. Его машина, обычно такая уютная и пустая, вдруг показалась ему камерой высокого Давления, источником которого служил взгляд миссис Гринуэй. По ее лицу можно было предположить, что она вот-вот расплачется, или рассердится, или очень огорчится, – он не знал, что именно с ней произойдет. Все будет зависеть от него. Наконец, она перестала смотреть ему в глаза.

Вернон почувствовал, что на лбу у него выступает холодный пот, а ладони, наоборот, пересыхают. Он совсем не знал эту леди, ничем ей не был обязан, но вдруг ему показалось, что он почему-то перед ней в долгу. Во всяком случае, ему захотелось быть ее должником. На лице у нее были морщинки, которые он раньше не заметил, но это были очень милые морщинки. Ему не хотелось, чтобы она грустила или сердилась. Давление нарастало, он не знал, что раньше разойдется по швам: машина или он сам, и он ощутил такую тягу к суетливости, что выдернул бы себе все пальцы в десять секунд, если бы не знал, что именно это делать не следует.

Аврора снова стала пристально смотреть на него, она крутила кольца на пальцах, словно ждала чего-то, глядя на него в упор. Вернону казалось, что все вдруг изменилось. Всю жизнь он слышал, что однажды появится женщина, которая перевернет всю его жизнь, и вот эти предсказания сбылись. Он никогда не верил, что перемена может произойти так стремительно, и вот она произошла. Все преобразилось и не постепенно, а сразу. Его прежняя жизнь закончилась, когда он остановил машину, и его прежнее существование утратило всякий смысл. Остановка произошла так стремительно, что у него захватило дыхание. Он почувствовал, что в будущем не увидит и не захочет видеть никакого другого лица, кроме лица этой женщины, пристально глядящей на него. Он был так поражен, что даже высказал свои чувства вслух.

– О Боже, миссис Гринуэй, я в вас влюбился – как щенок. Что мне делать?

Чувство, стоявшее за этой фразой, не ускользнуло от Авроры; его слова выдавали душевное волнение, и она ощутила, как они пробивались из глубины души, преодолевая удивление и страх.

Она немедленно расслабилась, хотя удивилась, даже была поражена, отчасти потому, что подобные фразы и чувства были ей незнакомы, отчасти сознавая, что они-то ей и требовались в данный момент. В своем одиночестве, пережив временную растерянность, она как бы истощила в себе все силы и нуждалась в любви единственного мужчины, оказавшегося под рукой; и вот перед ней, как на ладони, Вернон с его обветренным, веснушчатым и испуганным лицом.

Улыбнувшись ему, она словно попросила минуту подождать, и несколько секунд смотрела в сторону, на сосны, которые росли за ее домом, и пролившийся на них солнечный свет. Было поздно, солнце клонилось к закату; свет, профильтрованный через их ветви, падал, образуя во дворе длинные тени. Поглядев на Вернона, она снова улыбнулась. Другие ее поклонники тоже делали ей предложения, но они боялись произносить такие слова, все они, даже Альберто, говоривший их тридцать лет назад. Она хотела на секунду накрыть своей ладонью пальцы Вернона, чтобы показать, что способна откликнуться на его чувства, но он отпрянул, испугавшись не на шутку, и она, улыбнувшись, отступила.

– Вернон, я в ужасе, вы уже, наверное, успели это заметить. Я во второй раз за день сбила вас, в первый раз это, правда, сделала моя машина. Вы стали дергаться, словно в агонии, мне кажется, это оттого, что вы так много времени проводите, сидя в своей машине.

Не хотите ли выйти и прогуляться со мной по двору, пока он так красиво освещен? В это время дня я всегда гуляю во дворе, и мне кажется, вам бы тоже не помешало размяться.

Бросив взгляд на дом, Вернон пытался представить себе, как он выберется наружу и пройдет мимо него, но не мог. Он был слишком потрясен, хотя ему начинало казаться, что жизнь может продлиться и подольше: миссис Гринуэй улыбалась ему и уже не выглядела такой убитой. Ему пришло в голову, что она не расслышала его слов. Иначе она, может быть, перестала бы улыбаться. Подумав это, он ощутил нестерпимое беспокойство. В создавшемся новом положении ожидание и неопределенность были невыносимы. Он должен знать правду – и немедленно.