– Нет, я понимаю, это как пан или пропал, – сразу же ответил Вернон. – Если я сейчас уеду, кто может поручиться, что, когда я вернусь, вы не будете замужем?

– Ради Бога, это я знаю, – воскликнула Аврора. – Замужество меня не интересует, и в любом случае мои поклонники люди очень разные. Одни похуже, другие – получше, и именно у них почему-то нет никаких надежд. Наш разговор имеет чисто теоретический характер. Мы же только сегодня познакомились.

– Ага, но я изменился.

– Превосходно. А я все та же. Я не желаю выходить замуж.

– Еще как хотите. Это из вас так и прет.

– Совершенно очевидно, что вы не правы, – в гневе возразила Аврора. – За всю мою жизнь никто мне не говорил ничего подобного. И вообще, что вы об этом знаете? Вы же признаете, что до меня не знали ни одной леди, и, возможно, ваша жизнь наполнится сожалениями о нашей встрече.

– Да, но встреча с вами сделала добывание денег неинтересным.

Аврора начала жалеть, что не послушала Генерала, когда тот советовал ей свернуть как только они доехали до поворота на Хьюстон. Сейчас в ее жизни возникло новое осложнение, которое сидело перед ней, без устали дергаясь.

– Вернон, вы так и не объяснили, почему у вас отпала необходимость ехать в Канаду. Для такого решения нужны более веские причины.

– Поглядите на меня. Я, конечно, не вашего поля ягода. Не могу говорить так, как вы. У меня смешной вид, и мы только что познакомились. Если я сейчас уеду, вы начнете думать, какой я темный и смешной. А когда я вернусь, вы меня уже не узнаете, да и не захотите знать. Вот в чем причина.

– Меткое замечание, – сказала Аврора, внимательно приглядываясь к нему.

Оба они несколько минут молчали. Стояла тихая апрельская ночь; несмотря на дерганья Вернона, Аврора почувствовала некоторое удовлетворение. Жизнь продолжала быть интересной, а это было уже что-то. Вернон начал трясти носком ботинка. Он был очень милый человек, но такого скопления неприятных привычек не было, наверное, ни у кого из ее знакомых и, понаблюдав за ним некоторое время, она это ему и сообщила. В конце концов, он же сам ей говорил, что тонкости до него не доходят.

– Вернон, многие ваши привычки вызывают раздражение. Надеюсь, вы собираетесь от них избавиться. Простите, но я всегда позволяла себе критиковать людей в глаза. Мне кажется, нет ничего дурного в том, чтобы пытаться сделать кого-то лучше. Мне, правда, никогда не удавалось улучшить кого-нибудь так, чтобы человек сделался для меня приемлемым, но смею надеяться, что нескольких мужчин я так усовершенствовала, что для других они стали вполне пригодными.

Она зевнула, и Вернон встал.

– Вам хочется спать, – заметил он. – Сейчас мы пожмем друг другу руки и встретимся завтра, если вы не возражаете.

– Хм, – сказала Аврора, отвечая на рукопожатие. Ей было странно прощаться с ним у себя во внутреннем дворике. У него была маленькая шершавая ладонь. Они прошли через темный дом, и она проводила его в палисадник. Ей подумалось, не стоит ли пригласить его на завтрак, чтобы рассмотреть при утреннем свете, но не успела она что-либо решить, как он кивнул ей и повернулся к машине. Внезапность его отъезда вызвала у нее меланхолическое настроение. Она боялась, что этот день оказался чересчур похож на сказку о Золушке, хотя она больше жалела Вернона, чем себя. Он был дружелюбный, и его карие глаза светились милыми искорками. Тем не менее, даже без перерыва в отношениях, связанного с поездкой в Канаду, их знакомство ожидала именно предсказанная Верноном участь, в ее глазах ему суждено было сделаться суетливым, смешным на вид человеком, все поведение которого было безнадежно далеко от того, к которому она привыкла. Вся история была слишком драматична, слишком полна позолоченных карет. Наверху, раздеваясь, она долго смотрела на Ренуара, слишком убежденная, что в конце концов, мир не так уж плох.

Вернону часто приходилось слышать, что душа человека – это тайна; но истина, заключенная в данном утверждении, открылась ему только в этот полдень, когда Аврора впервые взглянула на него серьезно. Те человеческие души, с которыми он сталкивался в нефтяном бизнесе, были нисколько не таинственными, в этом он был уверен. Его подчиненные и конкуренты могли иногда довести его до бешенства, но ни один из них не беспокоил его так всерьез, как он начал беспокоиться, когда из отъезжающего «линкольна» бросил взгляд на Аврору, стоявшую на лужайке. То, что она не уходила, предполагало, что, по ее мнению, вечер не кончился; в таком случае она могла истолковать его отъезд как знак незаинтересованности. С этой ужасной мыслью невозможно было прожить целую ночь, и Вернон вскоре ощутил это. Проехав пятнадцать-двадцать кварталов, он повернул машину и устремился к улице Авроры, чтобы посмотреть, стоит ли она еще на лужайке. Ее там не было, и ему ничего не оставалось, разве что вновь повернуть и поехать в свой гараж.

Он не сказал Авроре, что среди его предприятий есть гараж в центре Хьюстона – новейший, самый высокий, самый лучший во всем городе – двадцатичетырехэтажный, оснащенный не только подъемниками, но и сверхбыстрыми автомобильными лифтами, сделанными в Германии. Гараж был рассчитан на несколько тысяч машин, часто в нем столько и собиралось, но когда Вернон приехал туда, переполненный новыми для себя волнениями, тот был почти пуст.

Поднявшись на самый верх, на двадцать четвертый этаж, то есть практически на крышу, он поставил свой «линкольн» в специальную нишу в западной стене, которую оставил для себя. Стена была достаточно высока, чтобы случайно через нее не переехать, но и довольно низка, чтобы, не выходя из машины, обозревать город.

По ночам никому, кроме него, не позволялось парковаться на крыше. Там он спал, более того, там был его дом, единственное приобретение, которое радовало его и от которого он никогда не уставал. Гараж был построен всего три года назад. Как-то раз, совершенно случайно, он заехал на крышу, чтобы взглянуть на город. С тех пор это стало его любимым местом. Осенью бывали такие прозрачные ночи, что оттуда можно было увидеть Галвестон, правда не часто. Поставив свой «линкольн», он всегда выходил, чтобы обойти вокруг и оглядеться. На востоке поднимались странные розовые и оранжевые зарева, там, вдоль канала, тянулись ряды очистных сооружений, и эти зарева никогда не тускнели.