Девушка заколебалась, лихорадочно соображая, что предпринять.

– Слушайте… – пробормотала она, оглядываясь на рабочих студии и актеров массовки, сновавших мимо.

– Нечего мне слушать, – пробурчал мужчина, чуть ослабив хватку.

Кристин заметила уродливо торчащий вверх палец на левой руке.

– Не вздумай шуметь. Ты ведь не хочешь, чтобы все эти люди узнали про тебя правду? Пойдем. Ничего плохого я тебе не сделаю. Просто отвезу к Тони. Когда приедем в Нью-Йорк, можешь отрабатывать свой хлеб, как захочешь.

Кристин задумалась. Увидев руку мужчины, она поняла, кто перед ней. Репутация Кармине была общеизвестна.

– Откуда я знаю, – боязливо спросила она, – что вы не убьете меня? Что если я закричу? Здесь много охранников.

– Думаешь, я подошел бы, если бы собирался тебя прикончить?

Кармине покачал головой.

– Да ты была бы уже на том свете еще прошлой ночью, захоти я этого. Подумай сама. Можешь уладить все с Тони. Моя работа кончается, как только мы окажемся в Нью-Йорке.

Она было пошла за ним к воротам, но остановилась:

– Меня хватятся. Будут искать. Позвольте хоть записку оставить. Можете написать ее сами.

– Уже сделано. Записка в офисе секретаря Риса. Заболел кто-то из родственников. Приедешь домой, позвонишь.

Мужчина улыбнулся, но глаза оставались холодными, как у ящерицы.

Он подумал обо всем. Или это Тони? Ничего не оставалось, кроме как покориться.

Кристин дала ему увести себя к воротам.

– Как ты себя чувствуешь?

Высокий голос Марка Сэлинджера резал слух, операторы и техники возились с осветительным оборудованием… Энни прикрыла веки.

– Больно?

Она покачала головой.

– Все в порядке. Спасибо, что побеспокоился.

Марк рассеянно погладил ее по плечу, очевидно, озабоченный происходящим на съемочной площадке. Он явно надеялся снять сегодня еще и сцену возвращения домой, понимая, что завтра для этого понадобится гораздо больше усилий.

Мать быстро успокоила малыша, настоящего маленького артиста, и тот выдержал еще четыре дубля. Но Дэймон по-прежнему сомневался в правильном выборе варианта текста, нетерпеливо поглядывал на часы и наконец отправился в офис, чтобы узнать, куда пропала Марго. Все остальные, измученные до предела, сгрудились в центре, ожидая, пока вернутся силы продолжать съемку.

Глаза Энни совсем закрылись; она откинулась на кресло, слушая, как Марк советуется с Дунканом Уортом насчет освещения.

Она солгала насчет боли, разламывающей позвоночник и поясницу, поскольку была уверена, что сможет дотянуть до конца дня.

Теперь, когда съемки были в самом разгаре, и напряжение с каждым днем все увеличивалось, личные чувства и ощущения Энни больше не играли роли. В ее оболочке жила Дейзи, другое существо со своими импульсами и потребностями, которые было невозможно ни принять, ни отринуть… только воплотить перед камерой.

Работа лишала сил, выматывала, как никогда в жизни, и все-таки каждую секунду посылала неощутимые заряды энергии, словно «Плодородный полумесяц» превратился в дьявольский дух, полный решимости использовать Энни до конца, перед тем как выбросить, словно ненужный мусор.

Даже сейчас она чувствовала, как пульсирует это всепожирающее внутреннее напряжение, сила, готовая в любую секунду поднять ее на ноги и заставить испытать возбуждение, знакомое лишь стоящему перед камерой актеру, независимо от того, как велика усталость. Безымянная, требовательная, она непрестанно бурлила в Энни и вокруг нее.

Но сейчас эта сила вдруг покинула ее – перед Энни стоял растерянный Дэймон.

– Солнышко, – сказал он, нагнувшись, – Марго исчезла. Энни растерянно взглянула на него.

– Что?

Дэймон протянул сложенный листок.

– Кто-то заболел в Айове. Марго написала, что позвонит, когда приедет.

– Не волнуйся, Дэймон, – попросила Энни, сжав его руку. – Все будет в порядке. Она даст о себе знать.

Но он не мог успокоиться. Энни никогда еще не видела его таким встревоженным. И таким старым.

До мотеля, где остановился Кармине, они добрались на такси. Кармине не позволил Кристин забрать вещи из дома Дэймона.