Так как ей следует поступить? Поговорить с ним до, во время или после занятий любовью? Она, несомненно, намеревалась использовать возбуждение Генриха, чтобы настоять на своем, но в этот момент он будет слишком опьянен блаженством, чтобы слушать ее. Но разговор до занятий любовью может испортить ему настроение и разозлить еще больше. После? Но он быстро засыпает. Все-таки во время занятия любовью было бы лучшим вариантом, если бы она была уверена, что это сегодня произойдет между ними.

Элизабет спокойно посмотрела на своего супруга. Нельзя быть слишком мягкой, это может показаться подозрительным.

– Ты замерзнешь, если будешь долго стоять так, – сказала она.

Могла ли она быть идиоткой? Генриха охватили сомнения.

Нет, нет, его мать прожила с ней год и сказала, что она умна. Кроме того, Генрих знал, что Элизабет владела несколькими языками и слыла остроумной. Он было открыл рот, чтобы сказать комплимент по поводу хорошего настроения, что помогло бы быстрее забыть ссору, но потом подумал, что это прозвучало бы саркастически. Генрих жестом отпустил фрейлин, и они вышли в коридор, где уже находилась свита короля: Генрих намеревался провести вечер с королевой.

Элизабет открыла глаза и постаралась успокоить дыхание. Первой, поразившей ее мыслью, было сознание того, что она так и не смогла ничего попросить у него с того момента, как он начал ласкать ее. Сексуальное оружие оказалось обоюдоострым. Возможно, поэтому ее мать отвергала контакты с отцом, пока все ее желания не были исполнены. Элизабет скривила губы. Сейчас эта идея казалась ей еще менее подходящей, чем прежде. Ее супруг все еще тяжело дышал, но она почувствовала легкое напряжение его мускулов. Это означало, что он скоро отодвинется от нее. Спать? Оставить ее? Он не сделал ни того, ни другого. Он лег набок и стал пристально разглядывать ее из-под длинных ресниц.

– Генрих, почему ты разозлился, когда я послала за тобой? Ты считаешь это непристойным?

Его веки опустились, но Элизабет догадывалась, что он все еще мог ее видеть.

– Именно то, как ты послала, было непристойным, а не сам факт. – Его голос был вялым, расслабленным, без всякого выражения недовольства. – Горничная была груба.

– Но я в этом не виновата, – возразила Элизабет, но сообразив, что это непригодно для обороны, добавила: – О, возможно, в этом и было немного моей вины. Я была сердита и сказала… Возможно, я была груба. Генрих…

Он ответил вопросительным мычанием, что прозвучало еще более вяло. Если попросить его сейчас, он бы потом это вспомнил? Он, словно ее мысль потревожила его, облизал губы и пошептал:

– Что?

– Я была сердита не потому, что ты выбрал придворных, а лишь потому, что надеялась дать работу некоторым старым друзьям отца. Глостер… – ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки и продолжила спокойным голосом, – лишил их всего. Они потеряли все ради меня. И мне казалось правильным, что я должна помочь им.

Генрих снова закрыл глаза, но через некоторое время перевернулся на спину, зевнул и спросил:

– Кто?

Элизабет назвала ему пять имен, но вместо ответа он придвинулся к ней и положил голову ей на грудь.

– Ты изменишь назначения? – мягко спросила она, перебирая его волосы.

– Не могу, – пробормотал Генрих, довольный тем, что мог чувствовать легкое напряжение ее тела, что ее пальцы продолжали нежно гладить его волосы.

– Пожалуйста, Генрих! Я больше ни о чем не буду тебя просить. Пожалуйста!

– Дай им другие места, если хочешь. Не у себя, а у меня, – у меня всегда найдется место.

Его слова были невнятными. Элизабет молилась, чтобы он не забыл об этом. Она снова коснулась его волос и прошептала:

– Благодарю тебя. Благодарю тебя, Генрих. Ты не забудешь, не правда ли?

Генрих вяло рассмеялся.

– Никогда не забывай того, что тебе говорят. Генрих никогда ничего не забывает… – его голос затих, он глубоко вздохнул и провалился в сон.

Однако Тюдор редко бывал более осмотрителен или более озадачен. Элизабет была довольна тем, что он обещал принять этих людей к себе – в этом он был уверен. Он прижался к ней всем телом. Он ощущал удары ее сердца. Когда он отказался изменить назначения, он услышал, как участилось сердцебиение Элизабет, почувствовал напряжение в ее теле. Как только он пообещал позаботиться о них, она вернулась к нормальному состоянию с облегчением – да, но не с общим расслаблением, как должно было бы быть, если вопрос был действительно большой важности. Означало ли это, что место назначения людей не имело никакого значения, лишь бы они были при дворе? Если она хотела, чтобы эти люди служили у него, почему бы ей просто не попросить? Зачем ссориться? Просто попросить было бы, возможно, слишком очевидным. Элизабет из семьи Вудвиллов. Они всегда выбирали извилистые пути, потому что это давало наилучшую возможность замести следы в случае необходимости.

Очень хорошо, если она хотела, чтобы он взял их к себе, то для чего? Возможно, в качестве шпионов. «Зуб за зуб». Генрих закашлялся, подавляя охватившее его огромное желание рассмеяться. Рука его супруги, некоторое время лежавшая спокойно, опять начала перебирать его волосы. Он вздохнул и прижался к ней сильнее. Долгие годы он приучал себя поддерживать ровное дыхание и держать мышцы расслабленными, когда мысли мечутся, словно крысы в клетке. Поэтому он не боялся, что тело выдаст его. Он чувствовал прилив тепла и симпатии к своей прекрасной молодой жене. Она не знала, какой у нее был противник, – и никогда не должна узнать, иначе может стать опасной. Сейчас она была такой легкой добычей. Она играла ему на руку, создавая впечатление, что имеет влияние на короля, а также явно указывая на людей, которые были сторонниками Йорка, и за которыми следовало следить.