Он приподнялся на локте. В плечо и голову ударило раскаленным железом, и он все вспомнил, как будто прокрутил обратно кино: бешеный грузовик, рощица, грязная речка, вонючая труба, татары, Керим, тюрьма, Чуркин, Амелин…

Из этой больницы надо срочно удирать, это не тюрьма, надо просто встать и уйти, вот так, в этой рубахе шестидесятого размера, встать с кровати и уйти.

Он дошел до двери как по палубе, пол качался под ногами, стены норовили опрокинуться навзничь, но он все-таки взялся за ручку двери и потянул ее на себя, но дверь осталась стоять на месте, а он оказался на полу…

– …Сейчас к нам придет доктор, нам сделают рентген… словно маленькому ребенку объясняла сестра. А сейчас мы скажем, как нас зовут.

– Саша! выпалил Турецкий и спохватился: "Вот козел, нельзя говорить свое имя, вот козел". Козлов, Александр.

– Козлов, Александр. Когда мы родились?

Турецкий уже был настороже:

– Тридцать первого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Он сбавил себе несколько лет.

– А по какому адресу мы проживаем?

Фантазия Турецкого не срабатывала и он долго не мог вспомнить ни одного названия улицы кроме Фрунзенской набережной, на которой как раз сам и проживал.

– Ничего, миленький, не волнуйся, может, телефон есть, я домой позвоню, жене или маме.

– Я живу на Пятницкой у приятеля. Позвоните, пожалуйста, моей тете, у меня больше никого нет. Скажите, что вы от ее племянника Саши с Пятницкой, обязательно так скажите, только сразу, прямо сейчас позвоните, а то она уйдет на работу, и пусть никому ничего не говорит… ее тетя Шура зовут…

Полковник Романова за последние двое суток спала в общей сложности не более шести часов, урывками, перемежая сон телефонными разговорами, поездками по городу, беготней по зданию Петровки, 38. Но она упрямо не шла домой и сейчас, в три часа утра, сидела за своим рабочим столом, уронив голову на руки. Она и себе не могла бы объяснить, почему она вот так сидит, когда все равно до начала рабочего дня ничего не высидишь, и для пользы дела и для ее собственной надо было бы поехать домой. Но сон все-таки сморил ее, и она, тяжело поднявшись из-за стола, сняла форменный китель и сапоги, завалилась на узенький кожаный диван. Спала чутко, все мерещились телефонные звонки, и когда в самом деле часа через два зазвонил телефон, она подумала, что это ей опять кажется, и постаралась снова заснуть, но аппарат упрямо тренькал колокольчиком ее прямого телефона.

Племянник Саша… С Пятницкой… Никому ничего… Она скорописью заносила информацию в приготовленный для записей блокнот, не задавая никаких вопросов и еще как следует не понимая, о ком и о чем идет речь. Записала адрес больницы, попросила объяснить, как доехать на такси, и, натягивая китель, позвонила в гараж. Саша с Пятницкой. "Он собирался сигареты отвезти на Пятницкую". Постояла, подумала, сняла китель и достала из шкафа старую шерстяную жакетку, не известно для какого случая хранившуюся там несколько лет. Посмотрела на свое отражение в зеркале вот уж действительно "тетя Шура". "Просил никому ничего не говорить". Да уж как-нибудь, Александр, сообразим что к чему. Два часа тому назад попал под машину где-то у черта на рогах, а до этого времени где пропадал?…

Романова добралась до больницы, когда уже совсем рассвело.

– Во двор не въезжай, жди меня здесь, сказала она заспанному шоферу и направилась в травматологическое отделение клиники, третьей по счету, которую пришлось посетить за последние сутки начальнику МУРа.

– Ничего страшного с вами не произошло, Александр Козлов. Кости целы, разрывов внутренних органов нет. Небольшая контузия и сотрясение мозга. Полный покой, и через несколько дней будете в порядке.

Турецкий хотел было возразить, какие несколько дней, ему сегодня надо отсюда рвать когти, но дежурный доктор уже выходил из палаты, а из-за двери показалось встревоженное лицо Александры Ивановны Романовой.

– Сегодня никаких посещений, во всяком случае до вечера, услышал он рассерженный голос доктора.

И прошло по крайней мере минут пятнадцать, пока в палате не появилась начальница МУРа в сопровождении того же рассерженного доктора.

– Не больше получаса, товарищ полковник, не сменил тона доктор, хотя говорил очень тихо, следуя, вероятно, инструкциям, полученным от Романовой. И не волноваться, больной Козлов, неожиданно подмигнул он Турецкому и прикрыл за собой дверь.

– А теперь валяй говори, почему заставил ломать комедию, Александр. Учти, времени у нас мало.

– Какая там комедия, Александра Ивановна, нужно срочно всю банду вылавливать, во главе с прокурором столицы Зимариным… Да нет, я не брежу, я постараюсь покороче, хотя эта история не одного дня…

Романова достала блокнот и авторучку, но, сделав две-три заметки, отложила блокнот в сторону и просто слушала, устремив на рассказчика ставшим тяжелый взгляд.

– У вас в голове от моего рассказа салат "оливье" образовался, Александра Ивановна?

– Образовался. Но вообще-то мне больше всего хочется прямо сейчас уйти на пенсию, неожиданно заключила Романова и также неожиданно добавила: Давай дальше. И вот еще что. Кому-то очень хочется видеть тебя мертвым. Давай доставим им это удовольствие? Что ты так смотришь?

– Вообще-то это идея… нетвердым голосом произнес Турецкий.

– Вот ты эту идею и поверти, пока я поговорю с доктором. Во-первых, это нам руки развяжет, наши враги потеряют бдительность, мы выиграем время. Во-вторых, за тобой прекратится охота…

Елена Петровна Сатина набрала дрожащей рукой ноль-два.

– Товарищ дежурный, куда мне позвонить, мой сын не пришел ночевать, я уж по больницам звоню, звоню, может, случилось чего.

– Сюда и звонить. Фамилия, имя, отчество.

– Саша, ой, Турецкий, Александр Борисович.