– А если не соберет? поторопил Серый.

– Если не соберет, следователь обязан его отпустить. На все четыре стороны…

– Вот как! обрадовался генерал. Если я вас правильно понял, вы намерены арестовать одного из лучших офицеров частей особого назначения! Так сказать, рыцаря без страха и упрека! А доказательств у вас с гулькин нос?

– Разве я сказал, что улик недостаточно? Вы спросили, я объяснил вам закон…

– Свидетели, очные ставки! Какая чушь! Свидетель любую чепуху подтвердить может! Я вот сейчас скажу своим ребятам. И они где хочешь подтвердят, что никакого Турецкого в расположении части не было. Ребята, подтвердите?

Солдаты засмеялись.

Серый посмотрел на часы и заторопился:

– Оставим это. Скажите другое: какой процент раскрываемости убийств у вас в Москве?

Я не отгадал ребуса. Не понял, куда он гнет.

– В среднем по Москве раскрывается восемьдесят восемьдесят пять процентов умышленных убийств…

– Из десяти виновных двое разгуливают на свободе… Это хорошо.

– Чего хорошего? Убил и ходит по улицам. Пиво пьет…

– Хорошо потому, твердо сказал Серый, что в эти двадцать процентов вы включите Ивонина! Иначе вам отсюда не выбраться!

И Серый уставился на меня своими слезящимися глазами.

– Вы что хотите меня запугать?

– Нет. Перевербовать.

– Но это запрещено инструкцией. Сотрудники прокуратуры не имеют права работать на иные службы. Вплоть до КГБ.

Серый подошел ко мне. Взял за подбородок сильными пальцами, откинул мою голову и внятно сказал:

– На КГБ нет. На партию да. Спецназ служит только партии. Причем только ее центральным органам. Так что это не перевербовка, дорогой мой, это другое.

– У вас ничего не получится, парировал я. Упущено логическое звено. Чтобы замять дело, со мной договориться мало. Надо поладить по крайней мере еще с пятерыми! И все они не здесь, а в Москве.

– Это не твоя забота. В Москве договорятся без нас. Мое дело договориться с тобою, с Турецким. Таков приказ.

– Чей приказ? спросил я.

Он не ответил, снова подошел к шкафу и достал пакет.

– Слушай меня внимательно! Сейчас я отблагодарю тебя за то, что ты найдешь способ закрыть дело Ивонина. Я дам тебе деньги. Много денег. Здесь десять тысяч. И ты при свидетелях возьмешь эти деньги. И дашь мне расписку в том, что следователь Турецкий взамен обязуется вывести из дела Ивонина Владимира. И прочее в таком духе. Сам знаешь…

Он подошел ко мне вплотную, открыл пакет: толстая пачка сторублевок. Аккуратно положил пакет мне на колени.

Я сбросил его на пол:

– Взяток не беру. И… вообще в эти игры не играю.

Серый невозмутимо сел на место. Но пальцы его дрожали.

– Без соглашения, извини, я тебя отсюда отпустить не имею права. Хотя ты мне и нравишься…

Генерал повернулся к солдатам.

– Отведите его в камеру!

И в мою сторону:

– Я жду два часа, Турецкий! Только два часа. Или или!

Я прокручивал в голове ход беседы с Серым, сидя в камере-одиночке с зарешеченным окном. Вообще-то мне ничего не стоило написать любую расписку этому Серому. Я бы выкрутился. Во всяком случае, Меркулов бы мне поверил, что у меня не было другого выхода и я просто-напросто спасал свою жизнь. Ей-богу, я сам себе удивлялся, валяясь на нарах, почему я этого не сделал. Но еще не все потеряно. Серый мне дал срок для раздумий. Все будет выглядеть очень натурально: все взвесил, решил, что погибать ни за что в таком возрасте не стоит. Берите своего Ивонина, я его в гробу видел… Но вот ведь какая штука: я знал, знал с самого начала, что ни при каких обстоятельствах не пойду на компромиссы.

Но если быть до конца честным, то я не верил, что они меня прикончат. Ивонин лишен охранительного разума, это ясно. Но ведь генерал Серый умный мужик. Он-то понимает, что ему придется отвечать за пропавшего следователя Мосгорпрокуратуры…

В камеру кто-то вошел. Конвоир, решил я, пришел отвести к Серому два часа истекли.

– Стален велел спросить, чего надумал?

Передо мной стоял Ивонин. На этот раз он был в гимнастерке без геройской звездочки. И мне почудилось, что он другой, чем тогда, в бункере. Нормальнее, что ли.

– Какой Стален?

– Серый, Стален Иосифович.

Ах, вот что. Этого Серого звали Стален, Сталин-Ленин, два вождя в одном имени, не много ли?

– Можете передать: никаких бумаг, никаких сделок…

Я отвернулся к стене, не встал с нар.

– Эй, следователь! Как тебя? Турецкий, надо поговорить!

От этих нормально произнесенных слов я ощутил беспокойство. Какую-то новую форму страха, словно гиена обрела вдруг человеческую речь…

– Зачем говорить. Тем более здесь, в такой-то вот обстановке.