Огромный кусок воздушного торта, опасно накренившись, подрагивал на другой. Чёрная бутылка с бальзамом задевала о рюмку, и та отзывалась слабым звоном. Христина поднималась к себе. Папа сказал, что его можно найти в кабинете, если понадобится. Никто в их доме не ложился спать раньше двух ночи. Даже Лю до двух спала в кружевных юбках, в кольцах и серьгах, обложившись раскрытыми журналами и бутербродами. В два она просыпалась, выключала телевизор, переодевалась в ночную рубаху и укладывалась в постель. Христина прошла мимо её комнаты, мимо неплотно закрытых дверей малой гостиной и пнула свою дверь. Айра сказала на вдохе:

«Аа-х!»

–  Не пугайся, ма, это я.

–  Привет, ангелочек, где тебя черти носили?

–  Только не говори, что ты переживала.

–  О чём?

–  О чём, ком. Предложный падеж. Как прошёл ужин?

–  Строго по сценарию. Ты расстроена? Христина поставила наконец поднос на стол, рядом с

клавиатурой, и некоторое время стояла молча, опустив голову и руки. Потом очнулась, пожала плечом. Айра подошла сзади, погладила её по волосам, сказала, что всё образуется или что всё будет хорошо, Христина не рас-

слышала. Она в этот момент внезапно осознала, что никогда уже ничего хорошо не будет. Что этот рай, в который она пришла, как к себе домой, уже не существует. И это тем ужаснее, что снаружи всё кажется как прежде. Как свет звезды, которая погасла.

–  Мам, выпьешь со мной?

Айра посмотрела в лицо дочери и сказала, что выпьет. Она выньла в малую гостиную за рюмкой, вернулась, выключила кондиционеры. Христина разлила бальзам. Обе дегустировали стоя. В полной тишине. Айра не выдержала и сказала:

–  Модест звонил. Поздравил нас с 8 марта. Тебя, меня и Лю с женским праздником.

–  Вот как!

Христина плюхнулась в кресло, положила руки на клавиатуру, вышла в Интернет. На мониторе возникла физиономия дяди Модеста. С неизменным уже много лет глумливым и самодовольным выражением. Сейчас он был на сафари в Африке. Загорел, как негр. Светлая рубашка без рукавов теперь особенно ему шла. Христина выслушала оставленное «до востребования» поздравление и чертыхнулась. Дядя Модест на экране вмиг поменял рубашку.

–  Вот уж не думал на тебя наткнуться!
– сказал он в живой связи.
– Как поживаешь, кочерыжка?

–  Я убью тебя!
– весело ответила Христина.

–  Я сам кого хочешь убью, - сказал дядюшка, затягиваясь сигарой.

На подлокотник Христининого кресла уселась Айра. Они с Модестом поприветствовали друг друга: «Привет, бродяга», - «Здорово, Рыжая». К Христине против ожиданий и против воли вернулась бодрость духа. Она Неожиданно для себя бесшабашно заявила дядюшке, что от неё тут «залетел» один кретин. И его сестра теперь хочет, чтобы она, Христина, вышла за него, кретина, замуж Айра засмеялась. То ли не поверила, то ли не поняла.

–  Пошли их в задницу с наилучшими пожеланиями, - сказал Модест.

–  Тебе легко говорить. Твоих детей сосчитать - пальцев не хватит.

–  Хватит, если считать сотнями. Но я всегда точно знаю, в каком направлении эту армию отправить. Делюсь секретом бесплатно. По-родственному.

–  Чему ребёнка учишь, старый кот!

–  Я? Кочерыжка, разве я тебя научил мальчиков портить?

–  Дядя Модест, этот мальчик старше меня и выше ростом. К тому же какой он, к черту, мальчик, если он беременный!

–  Развели педофилию у себя в Родинке, а сами даже толком в задницу послать не умеете.

–  Модест!
– с деланой строгостью одёрнула Айра.
– Сейчас ты убедишься в обратном.

Она посмотрела на Христину.

–  Это правда, солнышко? Кто он? Это не Валь?

–  Так ты не в курсе?!
– закричал дядюшка на весь Интернет.

–  Теперь уже в курсе, - важно сказала Айра.
– Какой срок?

Христина задумалась.

–  Около месяца, наверное.

–  Дело поправимое.

–  В том-то и штука, что нет.

–  Пнуть его в живот - будет поправимое, - посоветовал дядя Модест.

–  Живодёр!
– ужаснулась Айра и посмотрела укоризненно.

–  Тогда как хотите. Брак - дело добровольное. Хочешь - вступай, не хочешь - расстреляем. Но если что, звоните. Я вашему эмбриону беременному и всему его семейству сделаю аборт без хирургического вмешательства, даже по телефону. Поздравляю вас, отцы-командиры, с днём матери-мужчины. Адью.

–  Адью… - сказали обе в голос монотонно-синему экрану.

Модест исчез, но молчанию, которое царствовало