– Никого не хочет видеть, говоришь? Прочь с дороги, женщина, и прекрати омерзительное хныканье! Говорю тебе, я должен с ней потолковать!

Не успела я сказать слова или сделать что-то, как Тодд ворвался во дворик, заполнив его, казалось, до отказа. Мне едва удалось вскочить. Какая наглость! Вломиться в мою спальню, чтобы пройти сюда!

– Вот где вы! – угрожающе начал он, но я, окинув его ледяным взглядом, обернулась к ломающей руки Марте:

– Все в порядке, Марта. Можешь идти. Я сама справлюсь с этим… непрошеным гостем.

– Непрошеным?! Позвольте сказать, леди Ровена Дэнджерфилд, что я отказываюсь закрывать глаза на факты или притворяться не тем, кто есть! – Он презрительно тряхнул головой, брезгливо оглядел мои босые ноги и спадающие до талии косы. – Взгляните на себя! Словно мексиканская крестьянка! А я не поверил, когда ковбои рассказывали, что видели, как вы ездите верхом, без шляпы, по-мужски! Да еще и Марк получил из Бостона письмо, и его мамаша только о том и поет, какая вы красавица и какие драгоценности и французские туалеты носите!

– Немедленно прекратите орать на меня!

Стыжусь признаться, что полностью потеряла над собой контроль и разозлилась еще больше, чем Тодд.

– Как вы смеете врываться в мой дом и оскорблять меня?! Допрашивать, вопить?! Позвольте напомнить, мистер Шеннон, что вы владеете только половиной ранчо и можете поступать с падчерицей и племянником как пожелаете, но не смейте указывать мне, как одеваться и вести себя.

Я заметила, как побагровело лицо Шеннона; на секунду показалось, что он вот-вот ударит меня, но я не двигалась с места, гордо подняв подбородок.

– Вы… слушайте, мисс, я не позволю всяким девчонкам, хоть бы и партнерам, так разговаривать с собой!

– Как я могу спокойно выслушивать все это, если вы даже не пытаетесь понизить голос?!

Я с омерзением взглянула в его глаза и намеренно по-крестьянски подбоченилась.

– Интересно, представляете ли вы себе, насколько смехотворно выглядите?! Стоите мрачный, словно туча, орете на весь дом. Чего вы надеетесь добиться? Думаете запугать меня криками? Вы такой жалкий, глупый человек, мистер Шеннон! В других обстоятельствах ваши дешевые уловки могли бы меня позабавить!

– Значит, я вас забавляю? – процедил он сквозь зубы, по-бычьи нагнув голову. – Так вот, позвольте вам сказать, ехидная маленькая стерва, что здесь мужской мир и, хотите вы этого или нет, без мужчины не обойтись!

– И вы называете себя мужчиной только потому, что выше меня ростом и громче кричите?

Так, значит, я ехидная стерва! Будь я немного посильнее, содрала бы кожу заживо с этой скотины!

– Нечего мне напоминать, что я мужчина, мисс! Но сильно сомневаюсь, что вам известно, как должна себя вести настоящая женщина! Клянусь Богом, с таким языком и манерой говорить с людьми вы кончите жизнь засушенной старой девой!

– Лучше уж так, чем связаться с грубияном, воображающим, что может сделать меня своей рабыней, – бросилась я в бой, забыв о достоинстве, о решении сдерживаться любой ценой, чувствуя только, что руки чешутся отвесить пощечину Тодду Шеннону; я так бы и поступила, не опереди он меня.

– Значит, притворяешься, что мужчины тебе безразличны, так? – пробормотал он с сильным ирландским акцентом, проявлявшимся только в минуты сильного гнева, и, схватив меня в объятия, бешено стиснул.

Я впервые почувствовала себя совершенно бессильной перед мощью этого гиганта.

– Посмотрим, – прорычал он, и губы, эти тонкие, жесткие, ненавистные губы слились с моими.

Руки все сильнее обхватывали меня, дыхания не хватало, а Тодд был неподвижен, словно скала. Он долго, бесконечно долго целовал меня и, думаю, наслаждался бесполезными попытками освободиться, яростными нечленораздельными криками. По всему видно, он решил проучить меня, указать настоящее место, и я ненавидела его за это, ненавидела все больше, потому что он знал, как целуют женщин, и смог пробудить во мне странные, дремавшие до сих пор ощущения. Поцелуи сэра Эдгара я терпела, не испытывая ничего, кроме легкого раздражения.

Но Тодд Шеннон… О Господи, этот человек был дьявольски умен! Поцелуи из яростных стали страстными, а потом преувеличенно нежными. Думаю, он знал, что я испытываю, и это доставляло ему еще большее удовольствие.

Крайнее отчаяние придало изобретательности. Я притворилась, что слабею, и, услышав торжествующий смешок, закрыла глаза и прижалась еще ближе. Стальное кольцо объятий чуть разжалось.

– Будь я проклят, если под толщей льда не скрывается женщина! – прошептал он, и ярость, невероятная, ослепляющая ярость при виде такой наглости потрясла меня.