Джервис смешался больше прежнего.

— Ну — да, — ответил он нерешительно, — нечто случилось. Вот! Нечего ходить вокруг да около. Барклею лучше узнать от меня, чем от всяких крикунов.

Он выбрал несколько газет из пачки и передал одну мне, другую Торндайку.

Странный образ действия Джервиса встревожил меня. Я развернул газету с безотчетным страхом. Но моя неопределенная тревога сменилась ужасом, когда я увидел, что неясные крики газетчиков вылились в короткие строчки, смотревшие на меня пылающими заглавными буквами.

Статья была короткая, и я пробежал ее в одну минуту.

Вот и все. Я уронил газету и взглянул мельком на Джервиса, который мрачно уставился на носки своих сапог. Это было ужасно! Просто невероятно! Удар парализовал мои мыслительные способности, и некоторое время у меня не являлось ни одной ясной мысли.

Меня встряхнул голос Торндайка, спокойный, деловой.

— Покажет время, верно! Но пока мы должны быть благоразумны. И не расстраивайтесь попусту, Барклей. Отправляйтесь домой, примите брому с чем-нибудь возбуждающим и ложитесь. Я боюсь, что это для вас сильное потрясение.

Я поднялся со стула, точно во сне, и протянул руку Торндайку. Но даже и при слабом освещении и при своем подавленном состоянии я заметил, что лицо его стало таким, каким я раньше никогда его не видел: это был лик Неизбежного — страшного, грозного, неумолимого.

Оба моих друга дошли со мной до ворот у начала Среднего Проезда Темпля, и, когда мы дошли до выхода, идущий быстро человек догнал и обогнал нас. При свете фонаря у домика привратника он бросил быстрый взгляд через плечо и прошел, не остановившись и не кланяясь. Однако я узнал его и был как-то странно поражен — отчего? — я не мог и не могу дать себе отчет и сейчас. Это был м-р Джеллико.

Я попрощался со своими друзьями и пошел прямо к Невиль-Коурту. Что меня толкало — я не знаю. Вероятно, инстинкт защиты слабых вел меня туда, где была моя возлюбленная, не ведавшая страшной угрозы, нависшей над ней. При входе на площадь высокий, сильный человек стоял, прислонившись к стене, и, кажется, он как-то странно взглянул на меня. У калитки дома я приостановился и взглянул на окна. Они все были темны. Значит, все там спали. Несколько успокоенный этим, я прошел дальше. У поворота на Новую Улицу также стоял высокий, коренастый человек. Он также вопросительно посмотрел мне в лицо. Тогда я повернул назад, замедлил шаги и опять, дойдя до калитки знакомого дома, приостановился и обернулся. Вслед за мной шел последний замеченный мною человек. Тут я понял ужас положения: это были переодетые полисмены.

В первый момент меня охватило слепое бешенство. Мне захотелось броситься на этого человека, отомстить ему за оскорбление, наносимое его присутствием здесь. К счастию, это был только момент. Я не произвел никакой демонстрации. Но появление этих двух полисменов заставило ясно осознать положение, показало весь ужас действительности. У меня выступил холодный пот и стоял звон в ушах.

Следующие дни были полны кошмарным страхом и мраком. Конечно, я не пошел в изгнание, как хотела Руфь. Ведь я же был, наконец, ее другом, и мое место во время опасности было возле нее. Молча, — хотя с благодарностью, — бедняжка примирилась с фактом и открыла мне доступ в дом.

Потому что нечего было закрывать глаза. Газетчики выкрикивали новости по всей Флитт-стрит с утра до ночи, у расклеенных на столбах «новостей» собирались толпы зевак, и газеты так и сыпали «возмутительными подробностями».

Правда, прямого обвинения не высказывалось. Но первоначальное известие об исчезновении человека появлялось с комментариями, заставлявшими меня скрежетать зубами от бешенства. Эти ужасные дни останутся у меня в памяти до конца жизни. Я никогда не забуду ужаса, какой я переживал при одном взгляде на расклеенные объявления. А несчастные сыщики, бродившие вокруг Невиль-Коурта, вызывали во мне даже некоторого рода благодарность, потому что они напоминали, что окончательный удар еще не обрушился на мою возлюбленную. Через несколько времени мы даже стали обмениваться взглядами, узнавая друг друга. И мне казалось, что им жалко меня и ее и не особенно приятно исполнять свой долг. Конечно, большую часть свободного времени я проводил в старом доме и старался, хотя и не очень успешно, поддерживать бодрый дружеский разговор, отпуская по-прежнему шуточки и пытаясь даже вступить в спор с мисс Оман. Но этот эксперимент не удался. А когда она вдруг прервала поток моего блестящего красноречия, разразившись истерическими рыданиями на моей груди, я бросил свою попытку и никогда уже не повторял ее.

Весь дом был погружен в какой-то ужасный мрак. Бедная мисс Оман молча и беспокойно ползала по лестнице вверх и вниз, с влажными глазами и трясущимся подбородком, или уныло сидела у себя в комнате над предложением, вносимым в парламент (требовавшим, насколько я помню, назначения Женщины в состав жюри для рассмотрения дел о браках и разводах), и лежавшем у нее на столе, в страстном ожидании подписей, которых оно так и не дождалось. М-р Беллингэм, вначале переходивший от яростного гнева к полной панике, теперь постепенно погружался в нервную прострацию, которую я наблюдал со страхом. Фактически единственным лицом в доме, вполне владевшим собой, была сама Руфь, но и она не могла скрыть следов печали и уныния от надвигавшейся опасности. Обращение ее не изменилось. Или, я сказал бы, она вернулась к тому настроению, какое я замечал раньше, спокойному, сдержанному, скрытному, с оттенком горечи, проглядывавшим в ее приветливости. Когда мы бывали одни, ее холодность пропадала, она была кротка и мила. Но сердце у меня переворачивалось при виде того, как она тает и делается все мрачнее, бледнее, как ее серьезные глаза делаются все более грустными, но еще бодро глядят навстречу судьбе.