–  «Николашку» или «мерзавчик»?
– спросил клиента официант, когда Орлов замолк. Алехин в былые дни часто посещал «Мартьяныча», и его привычки хорошо были известны официантам.

–  Нет, нет!
– решительно замахал рукой Алехнн.
– Черный кофе и бутылочку оранжада.

–  Нездоровится, или порешили совсем?
– на правах старого знакомого спросил официант.

–  Порешил, - улыбнулся Алехин.

Оркестр сыграл «Черные глаза», затем Орлов спел «Меж высоких хлебов затерялося». Грустная песня вновь зачаровала слушателей, но с приходом Алехина за большим столом уже не было прежнего возбуждения. В перерывах между песнями люди тихо переговаривались между собой, стараясь не глядеть в сторону Алехина. А тот, узнав лишь Волянского и Чебышева, не разглядел из-за близорукости остальных, да у него и не было желания уделять им внимание.

Оркестр закончил программу и удалился на получасовой отдых. За столом, где сидели русские, приход Алехина вызвал какое-то тяжелое напряжение. Что-то резкое говорил шепотом Заливной Чебышеву: маленький репортер при этом бросал гневные взгляды на Алехина и тихо ударял кулаком по столу. Успокаивал соседей Куприн, а Волянский нервно теребил в пальцах салфетку.

Вдруг Волянский вскочил со стула.

–  Господа!
– звонко зазвучал его высокий тенор в тишине ресторана.
– Прошу вашего милостивого внимания! Я отниму у вас всего несколько минут.

За столом мгновенно все замерли и повернули головы в сторону Волянского. Взглянули на него и мужчины, сидевшие в углу зала. Алехин потупил взор и нахмуренный смотрел в стакан с оранжадом: что-то подсказывало ему, что предстоит неприятное, и он согнулся как бы в ожидании вражеского удара.

–  Го-оспода!
– продолжал Волянский. От волнения он немного заикался.
– Я прочту, с ва-шего раз-зрешения, свою новую басню. «У Митрича в избе», - начал Волянский. Голос его дрожал не то от волнения, не то от гнева, но постепенно чтец освоился. В длинной и нескладной басне было мало точных рифм, да и ритм часто сбивался, зато в ней не занимать было хлестких и даже грубых выражений. Смысл басни был легко понятен. У Митрича в избе на полке стоял Горшок. Митрич носился с ним, заботился, создавал ему самые лучшие условия. Но, все же, Горшок был недоволен жизнью и своей судьбой и стал претендовать на что-то большее. В конце концов, Горшок упал с полки и разбился на куски. Митрич выбросил осколки на помойку, и, в общем-то, в избе даже стало чище.

К концу басни голос Волянского совсем окреп, зазвучал тверже и сильнее. Последнее четверостишие он почти выкрикнул.

–  Мораль имей, читатель, в голове, - зазвенел голос Волянского. Он зло посмотрел в сторону Алехина.
– А также, не забудь при этом Алехина, побитого Эйве и битым отошедшего к Советам!

Несколько секунд в зале длилось молчание, было слышно даже, как повар на кухне распекал помощника, пересолившего борщ. Затем вдруг разом посыпались восклицания:

–  Браво! Молодец, Волянский! Так его и нужно! Замечательная басня!

Соседи Волянского по столу, теперь уже не стесняясь, смотрели в сторону Алехина. Они задорно смеялись, не скрывали презрения и ненависти к жалкому перебежчику.

Что-то тяжелое подкатило к горлу Алехина, сжало грудь, заставило вскочить со стула. Волянский и его коллеги, взглянув на Алехина, мигом затихли, на лицах некоторых появился испуг.

–  Я всегда говорил, - громко, сквозь зубы процедил Алехин, - из господина Волянского выйдет поэт!

Сделав небольшую паузу, Алехин выкрикнул:

–  Только грязный немного!

Оскорбление вскинуло Волянского с места. Быстро мигая, теребя в пальцах салфетку, он злыми глазами смотрел в сторону Алехина. Выговаривая следующую фразу, Волянский опять начал заикаться от охватившего его волнения.

–  А вы по-полагаете, лу-лучше быть красным?

–  Лучше быть честным, Волянский!
– отчеканивая каждый слог, произнес Алехин.

Всего несколько секунд молчал большой стол, затем взорвался гневными криками. Заливной и Чебышев вскочили со стульев, замахали руками, жесты их в сторону Алехина с каждой секундой становились все более угрожающими. Официанты, привыкшие к скандалам и дракам, уже готовились прийти на помощь своему хозяину и угомонить расходившихся господ. Появились любопытные музыканты. Григорий Орлов в дверях невозмутимо смотрел на буянивших клиентов.

–  Что же получается, господа!
– гремел Чебышев.
– Продался большевикам и пришел нас учить!

–  Недаром он четыре года жил с красными!
– поддержал бывшего прокурора Заливной.

–  Вон отсюда! Гнать его!
– кричали их соседи.

Алехин бросил на стол несколько франков за кофе и оранжад и гордо повернулся в сторону кричавших. Взрыв гнева у него прошел, и он уже без волнения сказал шумящим соотечественникам:

–  Спокойнее, господа! Вы же русские дворяне! Что касается меня, я сам уйду. Я зашел сюда случайно!

Повернувшись, он быстро зашагал к выходу. На улице Алехин вынул сигарету и закурил. Вдруг рядом с собой он увидел Куприна.

–  В тебе погибает большой драматический артист, Саша, - взяв Алехина за локоть, задорно произнес Куприн.

–  Вы были там?
– удивился Алехин, вглядываясь в темноте в лицо писателя.
– Мерзкие люди! А Волянский хорош!

–  Они больше заслуживают жалости, - со вздохом вымолвил Куприн.
– Мечутся, как звери в западне, не находя выхода.

–  А у нас с вами есть выход?
– все еще не успокоившись, запальчиво спросил Алехин, но Куприн не успел ответить. От стены дома к ним устремилась, покачивая на ходу бедрами,