«И вот наступает решающая минута, - подумал Алехин.
– Через три дня начинаем. Что принесет мне новое сражение? Если объективно расценивать силу, я должен победить, но мало ли что бывает в шахматах! Только бы не сорваться, а для этого самое главное - сохранять железное спокойствие. Не обращать внимания ни на что! Пусть будет несправедливость, пусть обида - не терять головы! Опять меня будут ненавидеть голландцы, но ведь это понятно. Спокойствие! Пожалуй, хорошо, что не поехала Грейс; сказала - приеду позже. В последнее время она стала лучше. Может быть, потому, что я бросил пить?»

Поезд приближался к Амстердаму. Сельские пейзажи постепенно сменялись индустриальными, на шоссе, то и дело пересекавшем полотно железной дороги, с каждой минутой увеличивалось количество автомашин. Монашка заволновалась и стала собирать свой незатейливый багаж. Вот поезд замедлил ход и плавно вполз под навес в узкий промежуток между двумя асфальтированными платформами.

Еще из окна Алехин увидел встречавших его голландцев: они точно рассчитали и ждали гостя как раз на том месте, где должен был остановиться восьмой вагон. Впереди группы стоял высокий Эйве, он мало изменился с прошлого матча, пожалуй, звание чемпиона чуть-чуть добавило ему важности. Такой же высокий, как Эйве, но немного сгорбившийся стоял Цитерштейн; среди других, незнакомых ему людей Алехин увидел маленького, юркого Ван-Гартена и медлительного Ликета.

В ожидании Алехина голландцы расположились у самой двери вагона. Мимо них, тихо шурша юбками, прошли монашки, которых оказалось немало и в других купе. Наконец появился улыбавшийся гость.

–  Хун даг! Хун даг!
– приветствовали Алехина голландцы и бросились пожимать руку приезжему. Фотографы и кинооператоры спешили поймать кадры, которых с нетерпением ждали читатели/

–  О, какой вы молодец!
– воскликнул, улыбаясь, Цитерштейн, одной рукой пожимая руку Алехину, другой похлопывая его по плечу. Словоохотливый, добродушный голландец во время первого матча, хотя и болел всей душой за Эйве, все же с заметной симпатией относился к русскому. Может быть, потому, что страсть к алкоголю, погубившая тогда Алехина, в последние годы всерьез захватила и самого Цитарштейна.

Голландцев удивил бодрый, здоровый вид Алехина. Они еще помнили его вид в тридцать пятом году и теперь поражались тому, как он резко изменился. Не было больше угловатых, порывистых движений, потухших глаз, желтых мешков под глазами. Возродившийся шахматный гигант гордо держал голову, глаза его светились радостным блеском.

–  Прошу вас, - уже в первые минуты встречи протянул кто-то портсигар Алехину. Возможно, это была специальная проверка. Алехин отодвинул рукой портсигар.

–  Доктор, вы больше и не… пьете?
– хитро нахмурив брови, спросил Цитерштейн. Запах алкоголя и табака, доносившийся от него, явно показывал, что сам он не терзал себя никакими запретами.

–  Я решил экономить голландские деньги, - улыбнулся Алехин.

–  Я смотрю: вы прямо из монастыря!
– радостно воскликнул Цитерштейн.

–  А он и действительно из монастыря!
– засмеялся Эйве.
– Приехал вместе с монахинями.

–  Но это монахини - голландские, - продолжил шутку Алехин.
– Они всю дорогу молились за успех Эйве.

–  А где же ваш кот?
– опросил, улыбаясь, «Пикет.

–  Остался дома. Ловит мышей.

–  Писали, вы хотели привезти с собой корову. Это правда, доктор?
– спросил Цитерштейн.

–  Господин Цитерштейн!
– развел руками Алехин.
– Мы же в Голландии!

Группа репортеров терпеливо ждала, когда организаторы отпустят приезжего. Пока искали и грузили багаж, тут же на перроне завязалась беседа. Уже по тону хозяев, по первым вопросам корреспондентов Алехин понял, что теперь голландцы будут с ним разговаривать совсем по-иному, не так, как два года назад. При каждом удобном случае ему давали понять, что время прежних претензий прошло, что теперь владыка - Эйве. Алехина обрадовало то, что все эти изменения совсем его не трогали: он успешно выдержал первую проверку готовности своей нервной системы к трудному испытанию.

–  Как ваше самочувствие?
– вежливо начал беседу один из корреспондентов.

–  Великолепное!
– ответил Алехин.
– Я даже не могу себе представить, что можно находиться в лучшем физическом состоянии.

–  Писали, вы поправились на двадцать пять фунтов. Это правда?

–  У меня такое впечатление, что я борец, и именно мой вес больше всего беспокоит знатоков, - отшутился Алехин.

–  Вам нравится играть в Голландии?
– задал хитрый вопрос низенький репортер, запомнившийся Алехину еще с прошлого матча.

–  Это замечательно, что в Голландии так любят и пропагандируют шахматы, - уклонился от прямого ответа гость.

–  Что вы можете сказать о своей спортивной форме?

–  Мне кажется, я сейчас нахожусь в такой же форме, как и перед матчем с Капабланкой десять лет назад.

–  Это уже угроза!
– Вмешался в разговор Эйве.
– Вы меня пугаете!

–  Почему, - удивился Алехин.
– Такой формы было достаточно для Капабланки, но неизвестно, хватит ли для доктора Эйве.

–  Благодарю за комплимент, - поклонился Эйве.
– Я вижу, у вас хорошее настроение, вы будете опасны в матче.