–  Найдут что-нибудь! А ты прав, Валя, я тоже считаю Баден-Баден своим высшим достижением. Какие я там партии играл!

–  Что ты всегда умаляешь свои результаты!
– не согласился Волянский.
– Баден-Баден! А другие турниры! А Гастингс, а Буэнос-Айрес. Десять побед из десяти! Нет, Капабланка ничего не сможет сделать, он обязан теперь играть матч.

Алехин покачал головой.

–  Логика и мне говорит: все в порядке. И все же где-то внутри копошится червячок сомнения. Вдруг опять что-нибудь произойдет. Опять найдут какой-нибудь повод сорвать матч, запутать переговоры.

–  Ты просто напуган, слишком часто получал отказы от Капабланки, - произнес Волянский.

–  А что?! Сколько пришлось пережить! В двадцать первом году дипломатический отказ: есть более ранний вызов Рубинштейна, ждите до первого января двадцать четвертого года.

Потом ссылка на переговоры с Маршаллом, намеки на возможность матч-реванша с Ласкером. Под конец эта история с Нимцовичем. И всегда неизменный отказ на мой вызов. Поневоле будешь бояться.

–  Сейчас он не посмеет отказаться! Я уверяю тебя. Шахматный мир лишь одного тебя признает достойным кандидатом. Капабланке нет выхода, он обязан будет играть с тобой!

Волянский горячился, судьба Алехина его волновала. Он встал с кресла и большими шагами стал ходить по гостиной. Алехин невольно залюбовался его стройной высокой фигурой, пышной шевелюрой каштановых волос, красивыми карими глазами. Волянский жестикулировал, и его тонкие пальцы, казалось, убеждали не меньше слов. Алехин улыбался, глядя на Валю, и радовался в душе. Какое счастье, что у него есть такой замечательный, такой преданный друг!

–  Скажи, как твои дела?
– спросил он Волянского.
– Нашел что-нибудь?

Волянский на миг остановился, затем вновь зашагал по комнате. Голос его сразу приобрел оттенки горечи, восклицания стали еще громче.

–  Нашел?! Что тут найдешь!
– с горечью переспросил он.
– Кому нужна здесь моя поэзия, кто признает русский язык?! Оды, поэмы, сонеты. «Если бы вы писали по-французски». А сколько французских поэтов в Париже умирает с голода. Нет, я твердо решил: еду в Америку! Английский язык я знаю, меня уже обещали пристроить в одном большом журнале.

–  Подумай!
– предупредил друга Алехин.
– Это же совсем: иной мир, русскому за океаном значительно труднее жить, чем в Париже. Потом здесь у тебя есть друзья, всегда готовые помочь. А там ты можешь совсем пропасть.

–  В Нью-Йорке тоже много русских. В крайнем случае, вернусь. Ну ладно, еще подумаем. Я давно хотел спросить тебя, Саша. Скажи по-дружески. Как ты сам себя чувствуешь перед матчем? Уверен в победе? В журналах все время пишут: «Капабланка непобедим», «он чемпион всех времен», «шахматная машина». Действительно он так силен, что его нельзя обыграть? Но, он же человек, у него тоже есть слабости.

–  Что тебе ответить?
– развел руками Алехин.
– Вопрос этот связан со многими проблемами и выходит далеко за рамки шахмат. Здесь дело не только в силе, непобедимости. В нашей схватке с Капабланкой разрешится старое противоречие между внутренними радостями творчества и внешним успехом. С этой проблемой неизменно сталкивается любой музыкант, артист, живописец.

–  Писать для души или на продажу, - прокомментировал мысль друга Волянский.
– Эта дилемма встает и перед поэтом.

–  Да, ты правильно понял. Что важнее: признание художника при жизни, слава, блеск илп слава посмертная? Сколько живописцев при жизни влачили жалкое существование, а после смерти каждое их полотно продавалось за сотни тысяч долларов.

–  Это старый вопрос, - заметил Волянский.
– По Библии, лучше живая собака, чем мертвый лев. Но прости меня, Саша, я не совсем понял, как это относится к Капабланке, - тихо произнес он.

–  Изволь, поясню. Шахматы, - эго сложное сочетание науки, искусства и спорта. Мы подходим к ним, как к науке, изучаем законы, анализируем и исследуем их глубины. Одновременно мы создаем художественные произведения в шахматах - красивые партии, которые и через сотни лет волнуют людей. Лучшие из них вызывают восторг, умиление, а может быть, даже слезы.

Вне сомнения! Партия Андерсен - Кизерицкий игралась семьдесят шесть лет назад, но и сейчас зовется «вечно зеленой». А твоя партия с Боголюбовым? Три ферзя один за другим.

Художественная сторона шахмат роднит их с искусством, - продолжал Алехин, - но люди - увы!
– больше ценят их не за это. Борьба - вот что главным образом волнует людей в шахматах. Капабланка победил Ласкера - это знают почти все люди на земле. А кто знает, как он победил, какие применял методы, комбинации, творческие приемы? Это известно лишь единицам. Значит, шахматы как борьба - вот что ценно для публики, что доходит до нее в первую очередь.

Алехин поднялся с кресла, сделал несколько шагов по гостиной. Он подошел к открытой двери в спальню, увидел широкую кровать с розовым покрывалом, подушечки, салфетки, вышитые руками Нади. Он вспомнил жену, и на душе у него стало теплее. Что-то долго ее нет: уехала проведать свою дочь - Гвендолину и задержалась. «Может быть, позвонить?» - на секунду мелькнула у него мысль, но, повернувшись к Волянскому, он снова вернулся к теме разговора.