Конечно, Сергеев понимал: об их небольшом десанте мало кто мог знать или слышать, а теперь, за давностью лет, и вовсе никто, наверное, кроме самих участников, и не помнит — не Сталинградская же битва, на самом деле, не Курская дуга... Но Сергеев подумал, что надо будет, как придёт в гостиницу, непременно рассказать этой милой юной особе о том, как здесь всё тогда было. Пускай знает: ведь ей ещё сопровождать в автобусных поездках тысячи и тысячи туристов из разных стран...

Вот только никак Сергеев не мог решиться: стоит ли рассказывать ей о себе, о том, что произошло с ним в этом местечке? Нет, об этом он, пожалуй, умолчит — не всякое сердце отзовётся на то, что близко и дорого тебе самому...

Ставни с грохотом распахнулись, Катька что есть мочи озорно закричала: «Угроза воздушного нападения миновала! Отбой!» — и в комнату хлынул поток солнечного света.

— Вставай, соня, всё на свете проспишь! — тотчас же долетел снаружи её звонкий голос.

И опять стало тихо. Лишь тикали ходики на стене, монотонно отсчитывая время, секунду за секундой.

Федька открыл глаза и тут же зажмурил — так больно было глядеть, точно солнце заглядывало в самое окно. Он уже давно не спал — лежал на диване и думал о Витькином отце...

Извещение о гибели капитан-лейтенанта Шестакова пришло ещё три дня назад, а у Федьки никак не выходили из ума, всё стояли перед глазами короткие, как слова военного приказа, режущие сердце строчки: «...геройски погиб в бою с немецко-фашистскими захватчиками…» Что за ними, за этими горькими словами? Неужели мог погибнуть такой человек?

Федька видел, как подкосились ноги у тети Клавы, Витькиной матери, когда она прямо на крыльце развернула похоронку, закричала истошно: «Ми-и-ша-а! Нет-нет!..» — ii, обессилевшая, убитая горем, повалилась возле не успевшей уйти почтальонши. Потом набежали соседи, появился откуда-то и сам Витька, замер с побелевшим лицом, вцепившись в мать, и их с уговорами, бабьим плачем, причитаниями кое-как увели домой.

Один-единственный раз видел Федька капитан-лейтенанта Шестакова, командира торпедного катера. В самом начале июня, недели за три до войны, — кто же мог подумать, что она вот-вот начнётся? — тот неожиданно приехал в Москву, почему-то очень торопился, пробыл дома всего два дня и уехал назад, в Севастополь. Он так и не взял с собой Витьку, хотя в письмах заверял, что этим летом обязательно увезёт его на Чёрное море. Только сказал на прощание: «Ничего, сынок, ещё увидишь и море, и корабли. Придёт время — покажу. А сейчас нельзя: обстановка не та...» Что означали его слова «обстановка не та...», ребята так и не смогли понять, лишь почувствовали, что таится за ними какая-то невысказанная тревога, связанная, должно быть, с военной тайной.

Витька тогда расстроился: так дожидаться приезда отца, так мечтать о Чёрном море, о боевых кораблях — и вот тебе на! «Обстановка не та...» Федька же, завидовавший ему тайком, даже обрадовался: значит, дружок останется на всё лето в Москве и они будут вместе... Правда, была у Федьки одна неприятность, о которой и вспоминать не хотелось: не совсем ладно вышло у него со школой — завалил весной экзамен по геометрии, и на осень назначили переэкзаменовку. Тогда, в конце мая, эта будущая осень представлялась ему настолько далёкой, что в её приход и не верилось... Но как же скоро прокатилось лето, военное лето, полное тревог, перемен, важных событий, да таких, что за ними о своём-то личном и не думалось — некогда было подумать. Свои заботы в сравнении с тем, чем жили теперь всё, казались ничтожными. А жили теперь все одним — войной...

Витька рассказывал потом про отца. Он говорил, что отец погиб, когда была атака на вражеский миноносец. Откуда всё это знал Витька? В извещении об этом написать не могли — никому не писали так подробно. Но Федька слушал и верил каждому его слову. Вот и сейчас он лежал с закрытыми глазами на диване и думал о капитан-лейтенанте Шестакове.

Будто наяву, видел Федька бушующее море, взрывы снарядов рядом с мчащимся торпедным катером. И на мостике — Витькиного отца в исхлестанной брызгами штормовой накидке. Взмах руки! Ещё взмах! И две торпеды, одна за другой, выскальзывают из аппаратов, несутся, точно дельфины, оставляя за собой пенный след, в направлении вражеского миноносца, окутанного дымом артиллерийских залпов. Взметнулось ввысь багровое пламя взрыва, раскололось небо, миноносец словно приподняло чудовищной силой, переломило надвое, разворотив нутро. Посыпались с борта в панике уцелевшие фашисты, Но в тот же миг снаряд угодил и в торпедный катер. Объятый пламенем, он прямо на глазах стал уходить под воду. Вот захлестнуло волнами и рубку, только одна мачта пока ещё оставалась над поверхностью. Но и она погружалась в пучину.

Федька видел, как тонул капитан-лейтенант Шестаков. Как он плыл, и волны всё чаще и чаще захлестывали, накрывали его, израненного, совсем обессилевшего. Федька хотел было крикнуть, чтобы он продержался ещё хоть чуточку, — сейчас они с Витькой придут к нему на помощь, спасут его, и тогда не пришлют тете Клаве никакой похоронки, и она не будет убиваться по нему, плакать днями и ночами, и соседки тоже не будут плакать, глядя на её горе. А главное, сам он, капитан-лейтенант Шестаков, останется жив и опять станет сражаться против фашистов...

Дверь в комнату распахнулась, и на пороге появилась Катька.

— А я видел, как Витькин отец погиб, — сказал Федька сестрёнке, даже не пошевелившись. Серьёзно сказал.

— Ты что, не в себе? — остолбенела Катька. — У тебя жар?

— Видел! — повторил он упрямо. И вскочил с дивана, натягивая штаны.

— Про Витькиного отца всё ты выдумал. Признайся: выдумал ведь? — Катька положила ему на плечи руки, легонько толкнув, усадила опять на диван.

От такой вольности Федька едва не опешил: хоть сестрёнка почти на полтора года старше, но позволить ей такое...