Ада рассмеялась и направилась к двери.

– Ты куда?

– Я приведу сюда Шрива. Он должен все это услышать. Если мы все трое будем воздействовать на него, он не сможет отвертеться.

Оставшись один в каюте, Шрив сел на край койки.

От всех этих разговоров у него ужасно разболелась голова. В эти дни она болела очень часто. Он положил руку себе на ногу и пощупал мышцы. Они были дряблыми, а ноги худыми. За недели болезни он превратился в желе.

И он не видел способа вернуть то, что потерял. Слепой не может делать физические упражнения. Он не может гулять по улицам, не может заниматься боксом в гимнастическом зале. Он не может ничего, за исключением перемещения от стула к кровати и обратно, да еще нескольких кругов по палубе под руку с многострадальной женщиной.

Он и раньше видел инвалидов с их сиделками и всегда испытывал к ним жалость. Теперь, когда он стал одним из них, он не хотел подобной жалости. Миранда сошла с ума, если надеется, что он выйдет на сцену, пока к нему не вернется зрение.

Он не станет посмешищем.

И он не станет обузой для Миранды. Больше, чем инвалидов, он жалел сиделок. Наемная прислуга или когда-то любящая жена – значения не имело. Они были заперты в том же крошечном мирке, что и инвалиды. Только их боль была хуже, потому что они могли видеть мир, который существовал вокруг них, – и не принимал их.

Он поднялся с койки. Покачивание корабля мешало ему стоять прямо. Он выпрямился и с отвращением подумал, что теперь ему нужно шарить руками в поисках стула, стола, койки.

Его одежда висела на вешалке. Он нащупал мягкую ткань рубашки. Набросив ее на плечи, сунул руки в рукава. Через минуту она была уже застегнута. Его костюм. Серая визитка с парчовым жилетом. Он узнал ткань на ощупь.

У него неожиданно мелькнула мысль, что Миранда могла перевесить его костюмы. В таком случае он надевает коричневую визитку с парчовым жилетом.

Он надел брюки и застегнул их, почувствовав, что они стали слегка свободными. Затем пиджак. Он надел и его. Потом он наклонился к нижнему ящику в поисках носков, но не нашел их. Вероятно, Миранда положила их в другое место.

Он не расстроился и просто сунул босые ноги в свои полуботинки из кордовской кожи. Ему стало их жаль. Такие дорогие ботинки. Они ему очень нравились. Он погладил их гладкий, мягкий верх.

– «Быть или не быть, – прошептал он в тишине каюты. – Что благородней – духом покоряться... – Он приблизился к двери. – Иль, ополчась на море смут, сразить их противоборством». [53]

Он улыбнулся пустой комнате.

– Прощай, милая Миранда.

Теперь его мысли были сосредоточены на том расстоянии, которое ему предстояло пройти по коридору. Он нашел ступеньки там, где и предполагал. Их было восемь. Выпрямив спину и балансируя одной рукой, он поднялся по ним.

Морской ветер ударил его в грудь. Над головой хлопали паруса. Он поднял лицо к солнцу. До ограждения палубы ему надо сделать дюжину шагов.

– Доброе утро, сэр, – поприветствовал его незнакомый голос.

Он слабо улыбнулся.

– Доброе утро.

Он прислушался. Он слышал звуки моря, но помимо них мужские шаги и шлепанье мокрой тряпки. Матрос драил палубу. Шрив поежился. Только бы не поскользнуться на мокрой доске и не упасть на спину.

Именно это и случилось бы, если бы Миранда добилась своего и вытащила его на сцену. Кончилось бы все тем, что он лежал бы на спине, а зрители покатывались со смеху.

– «...пращи и стрелы яростной судьбы...» На солнце было тепло, но его била дрожь.

Он всегда любил солнце. Его тепла ему ужасно не хватало, когда «Сыновья Мельпомены» отправлялись на гастроли в Европу.

– «...ополчась на море смут, сразить их противоборством...»

Море давало ему выход.

Матрос был теперь справа от него. Шлепающий звук уже удалялся.

С невозмутимым выражением лица Шрив подошел к ограждению. Его губы шептали слова, которые он так часто произносил со сцены:

– «Умереть, уснуть – и только».

Шрив обеими руками схватился за гладкое влажное дерево перил. Порыв ветра бросил ему в лицо соленые брызги. Он и забыл, что его глаза были открыты. Он медленно закрыл их, моля о чуде.

Когда он вновь открыл их, то увидел лишь темноту.

Темнота. С открытыми или закрытыми глазами – все едино. Гнев и боль всколыхнулись в нем. Борьба, достойная Макбета, происходила в его душе. Какая горечь! Обида. Наказание богов. Он это знал. «Завтра, завтра. Так тихими шагами жизнь ползет к последней недописанной странице». [55]