Возбуждение публики вокруг бассейна нарастало. Подобный спектакль с участием великого актера и достойной его партнерши не увидишь за деньги.

Роберт получил от нее удар, как говорится, ниже пояса, но быстро выправился, словно парусник при бортовой качке. Ее внешнее спокойствие и отсутствие страха перед ним бесило его. Он должен был ее наказать.

– Ты… ты… – он зашипел, – ты была единственной потаскушкой-калекой в моем наборе.

Роберта перешел грань дозволенного. Здесь было принято говорить о физических недостатках иносказательно, не называя вещи своими именами. Сказать «калека» – значит поставить несмываемое позорное клеймо на этого человека.

На глазах у Паулы выступили слезы. Она сжала кулачки.

– Только покалеченный разум может быть таким жестоким…

Сказав это, она повернулась и ушла. Перед ней все расступались. Она попыталась ускорить шаг, и в тишине ее каблучки застучали как кастаньеты.

Все смотрели ей вслед, и все видели, как она прихрамывает. Теперь они поняли, что имел в виду Роберт Хартфорд, и признали его правоту. В Голливуде, где они имеют дело только с абсолютным физическим совершенством, ей не место.

Вечернее небо еще хранило память о палящем дневном солнце. Легкое дуновение бриза, все еще никак не ставшего ветром, подняло в воздух стаю безмятежных ласточек. Уже зажглись фары машин и уличные фонари, затмевая последние отблески заката. Неумолчный шум уличного движения и музыка из бесчисленных приемников проносящихся мимо автомобилей, рокочущие звуки этих современных коней этого никогда не смолкающего Запада долетали до Паулы смягченными толстыми витринными стеклами.

Она сидела, скрестив ноги, в кресле королевы, в том самом месте, где все началось, и гадала, когда же наступит полный конец всему этому. Ей не следовало бы находиться здесь. Это была безумная идея, но в безумном городе все противоестественное и есть настоящая реальность.

В любом случае она сегодня расстанется с Лос-Анджелесом, и ей хотелось, чтобы прощание состоялось в той же точке, где произошла встреча с ним.

У нее остались ключи, а сменить замки они не позаботились. Итак, дождавшись, когда выставочное помещение опустеет, Паула проникла внутрь, отключила сигнализацию и вдоволь побродила среди вещей, когда-то открывших ей доступ в сказочный, радостный мир. Из отеля «Бель-Эйр» она выписалась еще в час ленча, весь остаток дня каталась по Беверли-Хиллз без определенной цели, а с наступлением сумерек решилась посетить «Тауэр-Дизайн» и сказать «прощай», конечно, не Тауэру, а тем магическим вещам, в которые они оба были влюблены.

Лишиться любви Роберта, лишиться дружбы Уинтропа было неизмеримо тяжело. Она растеряла все, что приобрела, и одинокой, какой и была до приезда в Лос-Анджелес, такой и отправится в ночное путешествие.

Паула услышала, как ключ поворачивается в замке. Паника охватила ее. Если б это оказался взломщик, она просто бы спугнула его, включив сигнализацию, но это наверняка был сам Уинти Тауэр, явившийся сюда из-за какой-то странной своей причуды.

Она соскочила с кресла, вышла ему навстречу, обмирая от страха, и все же, довольная тем, что судьба подарила ей возможность увидеться с ним в последний раз.

– Уинти? – спросила она робко, желая удостовериться, что именно он.

– Боже мой, кто это? Паула? – Он надвигался на нее достаточно агрессивно. – Что ты здесь делаешь?

– Не беспокойся, Уинти. Я ничего у тебя не украла. Я пришла, чтобы сказать «прощай» всему этому… – Она жестом показала на комнату.

– Прощай, Паула, – сказал Тауэр.

– Только «прощай»? Даже без «желаю удачи»? Значит, это все, что я заслужила?

– Черт тебя побрал, Паула! Ты хоть сознаешь, что натворила? – Уинтроп начал раздражаться.

– Я знаю другое, Уинти. То, что ты сотворил со мною, что ты сделал для меня, то, сколько вложил в меня… Разве после такого я могла совершить в этом проклятом городе то, в чем ты меня обвиняешь? Вероятно, я могу понять Роберта, но ты… – Она была уже не в состоянии договорить.

– Я просто забрал назад то, что дал тебе, Паула. Когда ты в первый раз уселась в это кресло, у тебя не было ничего. – Ему тоже было больно. Как и Роберт, он не мог простить ее.

– А знаешь ли ты, почему Грэхем оказался в бунгало в ту ночь? – У нее оставался еще шанс, ничтожный шанс, чтобы оправдаться.

– Избавь меня от слезных признаний в том, что сердцу не прикажешь и чувство оказалось сильнее вас обоих и лишило разума. Оставим эту муть для мыльных опер.

Ядовитая ирония, которой он мастерски владел, теперь была направлена против нее, но раз он был здесь и все-таки ее слушал, то никакой иронией она не позволит заткнуть себе рот.

– Грэхем убил человека, которого, как он думал, я бы хотела видеть мертвым.

У Тауэра глаза полезли на лоб от такой изобретательной лжи. Но, как и всякому таланту, он не мог ей противостоять. Он только обреченно вздохнул.