— Она полагала, что его опыляет ветер? Как и Дарвин?

— Доля истины тут есть, поскольку ветер распространяет феромоны самки тиннидеи.

— Но это может привлечь и гориту.

— Нет, Поль. Миметические опознавательные знаки привлекают только самцов соответствующего вида. Моногамия, так сказать, объясняющая, почему орхидея-молот никогда не образует гибридов.

Я встречаю взгляд Мюриэль, которая ошарашенно смотрит то на меня, то на него, закусив губу и прищурившись. Написанная на ее лице радость оттого, что она не ошиблась, поверив мне, омолодила ее лет на десять.

— Ради бога, без субтитров, — шепчет она мне на ухо. — Так интересней.

— Минутку, сейчас закончится реакция, и я к вашим услугам, — говорит мой коллега, снова утыкаясь в микроскоп. — Присядьте.

Мы с Мюриэль пробираемся через невообразимый бардак: вороха папок, перепутанные электрические провода, клетки с насекомыми и образцы растений занимают все свободное место между стеллажами и металлическими шкафчиками. Я расчищаю для нее краешек стула, сам сажусь на стопку книг.

— Так тиннидея и горита — это осы? — подытоживает Мюриэль.

О горите я велю ей забыть: я провел полгода в австралийском буше, чтобы доказать заблуждение мисс Дрейк.

— А на что она похожа, эта тиннидея?

— На муравья. Она питается личинками жуков, паразитирующих на корнях, поэтому вынуждена жить под землей, вот и утратила крылья — для рытья подземных ходов они ей ни к чему. На поверхность она выходит только для размножения и зовет самца, забравшись на цветок.

— На эту самую орхидею-молот.

— Нет. Орхидею интересует только самец тиннидеи: мужские особи сохранили крылья. И вот, чтобы привлечь его, она применяет гениальный ход: имитирует запах самки прежде, чем та выберется из-под земли. Пыльца насыщается в совершенстве воссозданными сексуальными феромонами; самец летит на цветок, ищет самку и улетает несолоно хлебавши, обнаружив обман. Но улетает он весь в пыльце и несет ее на другие цветы, что и требовалось.

— Ну и стерва эта орхидея.

— Инстинкт выживания.

— И на это у вас ушло полгода?

— Само по себе это продолжается меньше секунды. Ложное спаривание. Никому никогда не удавалось ни увидеть, ни заснять этот процесс. Поль хочет воссоздать его в лабораторных условиях с генетически измененной дракеей, чтобы определить, как влияет мутация на поведение тиннидеи.

— Значит, он перепутал ос, тот тип, который выдает себя за вас?

— Одно могу сказать наверняка: он читал последний номер «Нэйчур», это английский журнал. Я листал его в самолете. Одна исследовательница из Оксфорда изложила мое открытие, не ссылаясь на меня, да еще перепутала тиннидею с горитой.

— Короче, все вас употребляют.

Я хватаю ее за руку — чисто нервное движение.

— Вы верите мне, Мюриэль?

Она неопределенно поводит плечами.

— Я не закончила школу, никуда дальше Корсики не ездила, и у меня аллергия на укусы насекомых. Так что вы можете втюхать мне все, что хотите… — Она поднимает руку: просит не перебивать. — …Но, по-моему, это интересно, звучит здорово и смахивает на правду. Вот. Вы ученый, это даже мне ясно. Не знаю, вы ли настоящий вы или нет, но ученый вы точно.

Сглотнув слюну, я выдавливаю из себя «спасибо».

— Вы очень помогаете мне, Мюриэль. Когда все обвиняют тебя во лжи, поневоле начинаешь сам в себе сомневаться. Не думал, что такое возможно.

— Еще и не такое возможно. Мой муж, когда мы разводились, вылил на меня столько грязи, что я потом год не могла отмыться. Сколько ни пыталась раскрыть глаза детям, они верили мне все меньше. В конце концов пришлось начать врать — вот тогда убедила. Дочка была на грани самоубийства, когда я до нее достучалась. И не думайте, ваши проблемы меня волнуют не только потому, что я искупала вас в Сене.

Я опускаю веки, киваю.

— Так вы друг Мартина…

К нам подходит Поль де Кермер. Во мне после слов Мюриэль прибавилось боевого духу: я вскакиваю и, оказавшись с ним лицом к лицу, выпаливаю «нет». Моя спутница, перехватив меня за левую руку, сжимает мне пальцы, напоминая: не спешите.

— Работать с ним исключительно интересно, — продолжает Кермер, пропустив мой ответ мимо ушей.

— Давно он здесь?

— Неделю. Правда, появился всего раз, болеет. Ангина, простыл в самолете.

— Ну конечно, — киваю я, переглянувшись с Мюриэль. — Он не может разговаривать, так что не рискует выдать себя голосом.

— Выдать себя?

Я смотрю на него со всем дружелюбием, на какое только способен, и, положив обе руки ему на плечи, слово в слово пересказываю последнее письмо, которое послал ему по электронной почте из Йельского университета. Он перебивает меня, тыча пальцем:

— А, вы Родни, его ассистент!

— Я — это он. То есть он пытается выдать себя за меня.

— Что-что?