Вооруженный отряд топочет по лестнице, выбегает на улицу. Хлопают дверцы машины, воет сирена. Я сижу, уставившись в стену. Брижит идет к автомату с напитками, спрашивает у механика, который его чинит, сколько это будет продолжаться. Тот неопределенно поджимает губы. Я машинально прокручиваю в памяти всю свою жизнь: готовлюсь дать отпор, ищу неопровержимые доводы, которые убедили бы полицию. Но сомнение с каждой минутой все сильнее отравляет мозг. Нет, любовнику Лиз, кто бы он ни был, не хватит наглости явиться сюда и выдавать себя за меня в моем присутствии. Они просто не откроют полицейским дверь, затаятся, сделав вид, будто никого нет дома, и мне останется только обратиться в консульство. Без документов, удостоверяющих личность, я ничего не добьюсь.

Рука болит меньше, но пальцы все такие же распухшие. Я пытаюсь ослабить тугую повязку, которую наложили в больнице, а сидящая рядом девчушка между тем засыпает, привалившись к моему плечу и запрокинув безмятежное личико под ведьминским гримом.

— Кончится когда-нибудь это издевательство?

Это рявкает… кто? лже-я? — ворвавшись в участок.

Не оглядываясь на следующих за ним по пятам полицейских, он подлетает к окошку, колотит в него ладонью и требует комиссара.

— Его нет, — флегматично отвечает рыжий. — И потише, пожалуйста. Ваши документы!

Я встаю. Самозванец достает паспорт, швыряет его на стол и оборачивается ко мне. Лицо его непроницаемо. Полицейский проверяет документ.

— Подите-ка сюда! Вы, вы!

Я подхожу, стараясь держаться как можно непринужденнее, хотя пульс у меня зашкаливает.

— Мартин Харрис, говорите? — шипит рыжий и сует мне под нос раскрытый паспорт.

У меня отваливается челюсть. Имя, дата и место рождения — все мое. И его фотография.

— Шутки шутить вздумали? Нам тут, по-вашему, больше делать нечего?

— Но это же я! — бормочу я растерянно, показывая на него. — Допросите его и меня тоже — увидите, что это не он!

— Довольно, месье, не то сядете за оскорбление при исполнении!

Я примиряюще поднимаю руки, заверяю его в своем уважении к мундиру и умоляю помочь мне разоблачить самозванца, который вдобавок раздобыл фальшивые документы на мое имя.

— Голословное обвинение. Этот документ выглядит совершенно нормально, — говорит полицейский, листая паспорт.

Я собираюсь было потребовать экспертизы, но вижу штемпель о въезде во Францию на последней страничке, там, где поставили его мне в прошлый четверг.

— Ну что, убедились? Вот и отлично. А теперь оставьте этого господина в покое, ясно?

— Постойте, ну посудите сами: зачем бы мне на него заявлять, если бы я был не я?

— Это к психиатру.

Я перевожу взгляд на сероглазого блондина, тот смотрит на меня с вызовом, скрестив руки на груди, и нагло ухмыляется: мол, видишь, верят мне, а не тебе. Я перебираю в уме тысячу подробностей, которых он не может знать, и говорю полицейскому:

— Спросите, как звали его отца!

— Вы сказали: его отца, — с нажимом произносит тот и улыбается улыбкой победителя. — Фрэнклин Харрис, — чеканит самозванец, — родился 15 апреля 1924 года в Спрингфилде, штат Миссури, умер 4 июля 1979 года от сердечно-сосудистого коллапса в Медицинском центре Маймонида в Бруклине.

— Все верно? — спрашивает меня полицейский, заметив, как я судорожно вцепился пальцами в край стола.

— Ему-то откуда знать? — фыркает блондин.

Я уже кричу, объясняя, что причиной смерти был не сердечно-сосудистый коллапс, а аллергия на йод.

— Которая и вызвала коллапс! — заявляет он. — Кто вам это рассказал? Детектива наняли, да?

Полицейский смотрит на меня со столь явным предубеждением, что выбивает у меня почву из-под ног.

— Постойте, не поддавайтесь на провокацию: он же все перевернул с ног на голову!

— Мой отец умер от коллапса, вызванного аллергией на анестезию с йодом, когда его готовили к операции по поводу заворота кишок, — как по-писаному шпарит этот тип, до того уверенно, что я не нахожу слов. — Он ел хот-доги на пари, и ему стало плохо…

— Неправда! Это было не пари, а ежегодный конкурс по поеданию хот-догов, который устраивает сеть ресторанов «Натан» в День независимости! Мой отец выигрывал его три года подряд и перечислял половину премии сиротскому приюту на Кони-Айленде.

Гробовая тишина накрывает полицейский участок. Все смотрят на меня. Как же я, оказывается, орал вне себя! Я бормочу какие-то извинения, заглядывая полицейскому в глаза, он не может не видеть, что я искренен…

— Послушайте, — вздыхает он, — договоритесь между собой на улице, у нас много дел.

Самозванец согласно кивает и хочет забрать со стола свой паспорт. Я перехватываю его руку, разворачиваю его к себе:

— А над чем я сейчас работаю, ну-ка ответьте? Почему я во Франции?

Он и не думает отводить глаза. Наоборот, смотрит на меня в упор и едва заметно моргает. Словно призывает к чему-то, подает знак, просит о перемирии. Или он ничего не знает о моих исследованиях, или пытается напомнить мне об их секретности.