— Товарищ младший лейтенант, вам не кажется, что он сумасшедший? Я, инвалид, слабый такой, избил чемпиона мира по тяжелой атлетике! И есть ли логика в том, что врач, интеллигентный человек, вдруг неизвестно почему ввяжется в драку?

— Толя, — закричал чемпион, — ты ведь видел?

— Простите, Степан Иванович, но я вошел, уже когда надо было стать между вами.

Младший лейтенант переводил недоумевающий взор с кипящего чемпиона на меня, укутанного в оскорбленную солидность.

— Ладно, — сказал он — идите.

— Товарищ младший лейтенант, — сказал я, — мне небезопасно выйти вместе с этим сумасшедшим.

— Ладно, вы идите, а я его задержу.

В кино, увы, мы не попали. Но вечер у наших друзей был украшен рассказом Толи о том, как я отправил в нокдаун чемпиона мира по тяжелой атлетике.

Во время инструктажа в израильском министерстве иностранных дел ему рассказали о процессе демократизации в Советском Союзе. В России даже термин придумали этому процессу — „оттепель“. Но атмосфера в Москве до боли напоминала Берлин 1938 года, из которого Арье чудом удалось выбраться в Палестину.

С двоюродным братом он тайком встречался в синагоге. Ему непонятен был оптимизм старого москвича.

— Как вы можете жить без информации? Это все равно, что быть лишенным кислорода.

— Не говори, дорогой. Как видишь, мы все-таки дышим.

— Ну что вы, евреи, знаете о нашей стране? В ваших газетах либо ни строчки, либо очередная гадость, как статья во вчерашней „Правде“.

— Арье, дорогой, ты примитивный человек. Это отличная статья. В ней, между прочим, сообщается о забастовке шести тысяч израильских инженеров. Следовательно, у вас в Израиле есть минимум шесть тысяч инженеров. Следовательно, маленький Израиль — страна с развитой промышленностью. Понятно?

— Мне это даже в голову не приходило…

— То-то же. А вообще, дорогой, не ленитесь присылать нам литературу об Израиле.

— Но ты же сказал, что она не дойдет до адресата, что в лучшем случае ее своруют на почте!

— Правильно. Своруют и продадут на рынке. Так распространится информация об Израиле. Понимать надо.

Арье с трудом постигал логику советской оттепели.

Слово писалось сверху вниз, а затем — снизу вверх. Пространство между буквами надо было заполнить словами из заранее договоренного количества букв. Каждый день в редакции начинался игрой в „лесенку“. Никому ни разу не удавалось обыграть Леонида. Это предопределило тщательно отработанный сценарий розыгриша.

Утром, прийдя на работу, Леонид застал в комнате двух сослуживцев. Они с тревогой посмотрели на него.

— Леня, что у тебя с головой?

— Не морочте мне… Давайте сыграем.

Они сыграли. Леонид слегка заволновался, проиграв трижды подряд. Мог ли он догадаться, что ему ловко подсунули заранее отрепетированные слова?

Приходили сотрудники. Каждый не преминул спросить:

— Леня, что у тебя с головой?

Леонид только отмахивался, хотя тревога нарастала. Возможно, поэтому он проиграл четвертое слово, уже не приготовленное заранее.

— Леня, зайдите ко мне, — раздался голос редактора из открытой двери кабинета. Леонид вошел к редактору, пожилому мрачноватому человеку. Тот как-то странно посмотрел на Леонида.

— Леня, что у вас с головой?

Леонид испуганно выскочил из кабинета, стремительно надел пальто, нахлобучил шляпу и… шляпа оказалась тесной. Паника схватила Леонида в цепкие объятия.

Добро, поликлиника находилась рядом с редакцией.

Невропатолог внимательно обследовала пациента, находившегося на грани нервного срыва.

— Дорогой мой, вы абсолютно здоровы. И голова у вас в порядке. И ни единого намека на патологию.

— Но шляпа! Шляпа!

Невропатолог осмотрела шляпу и со смехом извлекла полоску картона из-под клеенки.

Писатель несколько прилитературил этот случай, поэтому для меня он потерял достоверность.

Во-первых, палочка у меня не из бамбука, наполненного свинцом. Свинец залит в трубу из нержавеющей стали. Во-вторых…

В небольшой очереди в кондитерский передо мной стояла маленькая аккуратная старушка. За мной стали два внешне симпатичных парня. Объектом сомнительного острословия они избрали старушку.

— Ребята, по-моему, вы в разных весовых категориях, — удивленно сказал я.

Стоявший непосредственно за мной шепотом послал меня…

Я не люблю, когда меня посылают. Даже шепотом.

Если я расквашу его физиономию, меня обвинят в хулиганстве. Никто ведь, кроме меня, не слышал матерщины. Проглотить — претило моей природе.