– Дарагой, вы палагаете, что мы прадаем по непорядочным ценам?

– Нет, я говорю не об этом.

– Покупатели не давольны?

– Безусловно, довольны.

– Значит, все в порядке.

– Но ведь вы должны сдать улов на рыбозавод.

– Дапустим. Как тогда курортники увидят рыбу? – Капитан, кажется, нащупал самое уязвимое место в аргументах своего оппонента. – Кроме таго, пасматри, мы сгружаем улов на рыбозавод.

– Но это только одна двенадцатая часть улова.

– Им хватит, кацо.

– Но ведь у завода тоже есть план.

– Канэчно. И они выполнят план на сто десять процентов. Десять процентов, чтобы получить премию за перевыполнение плана.

– И вы тоже перевыполните план на десять процентов? – Спросил я не без ехидства.

– Канэчно, дарагой. И при этом маи матросы палучат зарплату вместе с премией, которой им хватает как раз на презэрвативы.

Я остолбенел. Капитан не мог услышать, о чем мы говорили с сыном у буйка. Его, безусловно, не было вчера вечером среди слушавших стихи Багрицкого…

– Что-нибудь случилось, дарагой?

– Нет, ничего. Я просто подумал, что рыбозавод не может сдать в банк наличные деньги. Если я не ошибаюсь, заводы не оперируют наличными.

– Канэчно. Но работники банка тоже хотят кушать.

– А торговая сеть? Ведь они должны что-то продавать?

– Канэчно, дарагой, Канэчно! Рыбозавод им иногда кое-что подбрасывает, что-нибудь папроще. У них кое-что астается, когда нэ каптят и нэ солят. И вабще всэ давольны.

– Но не могут быть все довольны. Это противоречит законам экономики. В условиях несоциалистического производства кто-то должен потерять.

– Нэ должен. Всэм харашо.

– Но государство определенно теряет?

– Зачэм теряет? Государственный банк палучает деньги. Харошие деньги.

Я растерянно смотрел на капитана. Море было абсолютно спокойным. Но мне казалось, что палуба слегка качается подо мной. Капитан с сожалением посмотрел на меня и продолжал:

– Панимаешь, кацо, у нас, у грузинов заведено так: если у маего саседа хароший дом, – на здоровье, у меня тоже будет хароший дом. Если у маего саседа "Волга", а у меня только "Запоророжец", – на здаровье, у меня тоже будет "Волга". А вы, славяне нэхароший народ. Вы всэгда мэчтаете: "Чтобы у маего сасэда корова сдохла!"

– Не знаю. Я не славянин.

– Нэ славянин? А кто же ты?

– Я еврей.

– Еврэй? Нэ может быть! Чего же ты такой глупый? Вот у нас еврэи -очин умные люди. Я даже знаю несколько миллионеров.

– Но ведь с такой психологией мы никогда не построим коммунизм.

– Паслушай, кацо, аткуда ты приехал? Из Киева? Так ехай себе в свой Киев и строй сэбе свой коммунизм. А здесь люди хатят жить по-челавечески.

Я медленно плыл к берегу, пытаясь навести хоть какой-нибудь порядок в своих мыслях. Все в выигрыше. Всем хорошо. И это в результате явного беззакония. Покупателям выгодно. Моряки зарабатывают. Рыбозавод выполняет план, не ударяя пальцем о палец. Магазин получает какие-то продукты, а банк – взятки. Но кто-то все же должен проиграть? Хозяйка не перестает утверждать, если частное хозяйство было бы легальным, если бы не надо было увертываться и платить взятки, могло быть еще более выгодно – и хозяевам и потребителям. А как же тогда социализм?

Я плыл, извлекая на поверхность сознания необходимые сведения из произведений Карла Маркса и самых современных источников политической экономии социализма. Коммерческая операция "Пеламида" разрушала привычные представления. Я не мог ответить на вопрос, почему никто не теряет, когда нарушают не только законы политической экономии, но даже самую социалистическую законность. А вдруг сын задаст мне подобный вопрос?

Нет, уж лучше я объясню ему, что такое презервативы.

Директор научно-исследовательского института химических удобрений и ядохимикатов надеялся, что на нынешней сессии его наконец-то изберут в Академию наук. Он не был настолько глуп, чтобы связывать эту надежду со своими научными достижениями. В Академии сидели бы сплошные гении, будь научные достижения единственным критерием избрания. Он знал, что его друзья из ЦК, с которыми он выпивает и устраивает веселые холостяцкие, как бы это выразиться, скажем, встречи, лезут вон из кожи, чтобы на этой сессии не случилось пробоя.

Положа руку на сердце, даже вне связи с карьерой, профессор обожал холостяцкие встречи. Пончики – это его слабость. Но вместе с тем и его сила. Вот она марксистско-ленинская диалектика!

Профессор перевалил пятидесятилетний рубеж. Положа руку на сердце, пятидесятипятилетний тоже. Увы, в нем уже нет аспирантской прыти. Его интимные отношения с Пончиком не вписываются в рубрику "сексуальный бандитизм". Но в славные часы оргий с друзьями из ЦК, да еще в меру на подпитии он не хуже молодых компаньонов.