— Помнится, я его выбросил.

— Так вам помнится? Куда же?

— …В какой-то люк.

— Точнее вы этого не знаете?

— При таких обстоятельствах отдаешь себе отчет не во всех движениях.

— В этом-то я и упрекаю вас.

Кинэт призадумался, вздохнул:

— А между тем, вам посчастливилось наскочить на человека, который, сам не будучи замешан в дело, имел возможность обсудить положение, решить, что надо и чего не надо делать, — возможность, какой не имеете вы, — помимо способностей, одному присущих, а у другого отсутствующих, — да, на человека, который бы вам дал советы, наставления, предостерег бы вас, нашел бы, может быть, — как знать? — решение задачи… Но вы не хотите этим воспользоваться, вы недоверчивы. Тем хуже для вас.

— Я недоверчив, потому что это дело неясно. Скажите, какая вам корысть от этого всего?

Кинэт хорошо понимал, что его поведение должно оставаться подозрительным, пока он не представит какого-нибудь объяснения, простого и солидного, на худой конец — хотя бы романтического, но понятного первому встречному. Это могло бы одновременно послужить для него поводом упрочить свой престиж.

Он заговорил шепотом:

— Послушайте, я вам все скажу — доверие за доверие — да… я служил в полиции, когда-то; но у меня произошла страшная история с этими господами. Да. Я поймал с поличным одного из начальников. Меня хотели скрутить. Я занимал крупное положение; не в оперативных частях, а в главном управлении. Разумеется, не имея инспекторского опыта, я все же вошел в курс многих вещей, даже с практической точки зрения, многих вещей, которые полезно знать. Словом, они со мною поступили подло, допустили одну из тех несправедливостей, какие не прощаются. Вот как обстоит дело. И мстить им — моя потребность. Всякий раз, как мне представляется возможность вырвать кого-нибудь из их когтей, — при том, разумеется, условии, что это человек, внушающий участие и симпатичный, — я это делаю. Вы меня поняли?

Незнакомец, по-видимому, понял. Он смотрел на Кинэта другими глазами. На миг он обратил взгляд в сторону пакета, который положил на пол, в углу комнаты. Хотел заговорить, но передумал. Еще некоторое время размышлял и сказал, наконец:

— Конечно, будь вы в состоянии мне помочь… но я не знаю в чем…

— Напрасно! Во-первых, это будет видно в зависимости от обстоятельств. Но уже сейчас я могу вам сказать, приняты ли вами необходимые меры предосторожности. Уйдя от меня сегодня утром, куда вы пошли?

Тот колебался.

— Вернулись домой?

— Нет.

— Вы живете один?

— Да. У меня есть комната в номерах. Я даже там задолжал за последнюю неделю.

— В эту ночь вы не дома ночевали?

— Да, то есть я ушел около одиннадцати вечера.

— Люди видели, как вы ушли?

— Они могли этого не заметить.

— Они во всяком случае должны были это заметить сегодня утром, убирая комнату.

— Это — вопрос. Во-первых, знаете ли, это дрянные номера. Там убирают комнаты часто только в полдень или позже. Да и то не всегда.

— Вы подумали о том, что надо привести постель в беспорядок?

— Нет.

— Это ошибка, большая ошибка, — заметил Кинэт компетентным тоном.

— Впрочем, позвольте, вчера вечером у меня была одна женщина. Постель осталась более или менее в беспорядке.

— Женщина? Как раз вчера вечером?

— Мне хотелось перед этим повидаться с нею. Я не знал, что может со мною случиться.

— Вы ей говорили об этом деле?

— Нет.

— Наверное?

— Наверное. Ей известно было, что у меня большие неприятности. Я сказал, что, может быть, отлучусь, оттого что мне один приятель говорил о работе в предместье.

— У вас есть ремесло?

— Я — печатник.

— Вот как! Мы с вами почти товарищи. Любопытное совпадение! Это содействует симпатии, не правда ли?

— Не говоря уже о том, что отчасти я из-за этого предпочел войти в вашу лавку, а не в бакалейную или угольную. Я увидел книги. И затем я подумал, что тут будет спокойнее. Но вы, стало быть, сделались переплетчиком без обучения?

— Я давно занимался переплетным делом как любитель. Это внушило мне мысль выбрать его своим ремеслом, когда я ушел из полиции. Мне нужна была профессия более или менее свободная. Но скажите, с этой женщиной вы с тех пор не видались?

— Нет, нет.

— Вы мне говорите правду?

— Я вам клянусь.

— Это было бы очень опасно.

— Ну, это славная бабенка. Она бы меня не продала.

— Какое обольщение! Все вы одинаковы. Впрочем, к этому мы еще вернемся. Кого вы видели еще?

— Никого.

— В своем квартале вы появлялись?

Тот заколебался.

— … Да… но только мимоходом. Я поел в ресторанчике, куда захожу иногда.

— Чрезмерных издержек не производили?

— Нет. Выпил бутылку бордо и две рюмки коньяку. Счет составил что-то около шести франков и двадцати пяти сантимов.

— На чай вы не слишком много дали?

— Двадцать… нет, двадцать пять су. Я ему оставил на двадцать пять су мелочи.

Переплетчик вздохнул:

— Странная это была мысль — пойти туда, между тем как в Париже есть несколько тысяч ресторанов, где вас бы, наверное, никто не заметил. С кем-нибудь вы ведь в ресторане встретились, говорили с кем-нибудь?

— Нет, нет. Здравствуйте, до свиданья. Я был озабочен. Не привлекал собеседников.

— Озабочены не слишком явно?

— О, они меня видели таким всегда. С тех пор как у меня неприятности. Помнится, я сказал официанту, что мне надоел Париж и что я перееду в предместье; то же, что и вчерашней бабенке.