Шрифт:
И ох как хорошо живет Ирина Викторовна со своим идеалом на острове Жуан-Фернадес! Идеал-то, он идеальный! Он приходит только, когда нужен, деликатно удаляется, когда не нужен, он естественен во всех мыслях и поступках (а как иначе: за что боролись-то?), он откровенен вполне, он… ну, в общем, он идеал.
И не такой уж выдуманный идеал, самый, можно, сказать, настоящий. Был такой человек — встретился в дальневосточном экспрессе, был человек, ставший возможностью, альтернативой, антиподом Мансурова-Курильского, идеалом! И долго тешится этой мыслью Ирина Викторовна, лелеет и холит свой идеал, а он выкидывает такую подлую штуку: вдруг оказывается самым что ни на есть реальным, помирает как средней руки чиновник и вообще одного поля ягода с муженьком ее! Не было Идеала! Был еще один Мансуров-Курильский, и нечего выдумывать. И некуда деться! Все короли голые! И Никандров, оказывается, нормальный обыкновенный мужик.
Как я писал в одном своем школьном стихотворении:
И вообще, как погляжу,Ты — рыжая, не золотая!И зря я время провожу,Когда лишь о тебе мечтаю!Кошмар. Представления кончились. Сорок пять стукнуло. Ирина Викторовна умерла.
Как и предполагалось.
3. Третий круг понимания
А ведь дело то не только в голове.
И женщины в Ирине Викторовне еще много. Но она — женщина нерастраченная. Она все строит себя, строит, создает себя «из платьев, зимних и летних, из прически, из голоса, из выражения своих глаз, из своих форм, из своего замужества, из своего материнства, из своего стиля, из своей работы, из своего общения с людьми и окружающим ее миром, а что все-таки в результате получилось? Где итог? Или все это был сизифов труд? Не Мансуров же Курильский способен все это открыть, ему и голову не придет, что он чего-то в ней не знает!»
Хочется, ах, как хочется, чтобы тебя открыли!
Ведь на работе ты — милая женщина и чуткий руководитель, дома ты заботливая мать и исполнительная жена, а ведь все это не ты, ведь ни кто не выделит тебя целиком, единой и неповторимой, никто не спросит: «Чем живешь, Ирина Викторовна?»
И не дежурно спросит, а действительно это важно для него и интересно ему: чем ты живешь. И нет ему выхода — кто-то должен тебя для этого полюбить. Потому что, только полюбив, осознаешь в человеке вселенную. И совсем не обязательно это должна быть любовь мужчины к женщине или наоборот. Это должна быть любовь вообще, а то лишь частные случаи. Ведь любовь вообще — это и есть видение человека как вселенной, а пол тут его тут ни причем. А не любишь — видишь в человеке не уникального человека, а функциональное место. Все равно — на работе ли, дома ли — замени человека другим, с таким же, в целом, параметрами — и ничего для тебя не изменится. Вот что такое функциональное место.
Так вот — не оттого лишь Ирина Викторовна сделала рывок, что время подошло, а оттого, что надоело ей быть функциональным местом. Все, что думала, мечтала, все, что создала в себе и на себе — открыть кому-то!
И еще — надоели ей сплошные функциональные места вокруг нее. Хоть кто-то должен был ею открыт! Хоть кто-то должен перестать быть черным ящиком со входами и выходами — представьте себе жизнь среди черных ящиков!
Такая вот подоплека.
И что же — все так, открыла и открылась, и на жилплощади тетушки Марины каждый вторник и пятницу открывала и открывалась, а Никандров? Этот жук тоже открывается (а как иначе?), но держит при себе расчетливый НЗ нераскрытости. Ведь как можно любить человека, известного до последнего винтика — как можно любить Мансурова-Курильского, чьи мысли можно рассчитать на любое время вперед? И, если есть в человеке конечный запас, выберешь тот запас, и ничего не остается, кроме как разлюбить, а вечно можно любить то, что растет и движется!
Ирина Викторовна движется, но открывается с неразумной скоростью. И Никандров это понимает, и закругляет вовремя это дело. Поскольку все-таки Ирина Викторовна для него функциональное место. Да-да, функциональное место более высокого порядка, с наименованием «отдушина». Функциональное место, и не обязательно Ирине Викторовне его занимать. Правда, она оптимальный кандидат — по формам, и по содержанию, да и, в конце концов, кто к кому в бордовый «Москвич» влез?
А Ирина-то Викторовна, для нее-то Никандров — не функциональное место? Да, но функциональное место еще более сложной структуры: «Она ведь прежде искала не столько кого-то, сколько чего-то и что-то, какую-то иную жизнь, какие-то иные представления и понятия. Другое дело, что все это можно было найти только через кого-то».
4. Четвертый круг понимания
Вот ведь какое дело: в общем-то, ни при чем то, что Ирина Викторовна на пороге климакса, хотя и об этом роман; ни при чем и даже то, что она хочет открыть и открыться — хотя и об этом роман в значительной степени; ни при чем и то, что она вообще женщина, и любовь тут не при чем, а главное, что хочет вырваться из своего обобщенного функционального места, найти себя как-то! В чем же она, Ирина Викторовна? (и мы с вами — в чем?) Где же она, Ирина Викторовна? (и мы с вами — где?)
На работе?
«Она так много думала о работе, потому что работа то и дело заменяла ее самое».
А может быть, дома?
«И семьи в начальном ее виде не стало тоже, вместо семьи была теперь домашняя работа (…), причем казеннее, чем в НИИ-9».
И там, и там, при всем различии обстановки — один и тот же производственный аппарат, в котором зарабатываешь поощрения и наказания, прогуливаешь на одном производстве ради другого, то наоборот; производишь продукцию, планируешь, финансируешь, приказываешь, исполняешь, решаешь проблемы. Правильно учит марксизм-ленинизм: производство отчуждает человека от самого себя. Ты сам для себя — функциональное место. От тебя осталась одна оболочка, руки-ноги и прочее, оболочка, которая функционирует согласно заданному алгоритму; и, есть в тебе тебя хоть маленько, это будет тебя мучить; мучить и терзать. Вот этим и отличалась всегда интеллигенция российская!
Так вот. Рывок Ирины Викторовны — этот рывок к самой себе, судорожная попытка вернуться к своему содержанию. А чем же отличается человек от функционального места? Способностью и возможностью выбирать.
«По существу, она не собиралась ничего менять и сейчас, но без ощущения этой возможности, и собственной способности к этому, без надежды на случай, который окажется ничем иным как такой возможностью, временами становилось так грустно, будто не живешь, а доживаешь кем-то назначенную тебя жизнь».