Последним проснулся раненый герой. Протиснулся вдоль стены в дальний угол, чтоб не шевелиться лишний раз, других пропуская, покорно принял сырники и ковырялся в них вилкой. И сразу стало ясно, что физиологически объем этой кухни рассчитан на двоих.

Запах кофе щекотал ноздри, и язва там, или нет, а Натали рискнула сделать себе кружечку и присела напротив, на полпути от стола к плите: если что понадобится.

А и не скажешь, что десять часов назад из него полкило стекла вынули. Пластика естественная, если и бережет рапы, то – неощутимо. Под свежей футболкой бинтов не видно, и выражение лица как у любого мужчины с утра пораньше: уже ходит, но еще спит.

– Норм, – решилась Натали, – у вас есть дом? Или вы всегда вот так? На коврике перед чьей-то дверью?

– Дом? Ну... дом! – На растерзанные вилкой сырники было страшно смотреть. – Да, пожалуй, что и вот так. Дом – это значит женщина, дети, без них не дом, а так логово. Пещера. А что я могу дать женщине? У меня совершенно другая точка внутреннего равновесия.

– Вам тридцать... э-э-э...

– ...семь. Странно было бы в эти годы уходить на параллельный курс. Да и незачем. Не хочу показаться хвастливым, но я в прекрасной форме. Вчера никто не сделал бы большего.

– А вы выбирали себе род занятий и стиль жизни однажды и навсегда? Вы что, не знали, что однажды вам стукнет тридцать семь?

– В двадцать лет, – сказал Норм, положив вилку и глядя собеседнице в лицо, – ты уверен, что не доживешь до столь глубокой старости,

– Мы все делаем вид, будто у нас есть выбор, – сказал он ей же, но уже в спину. – Для нас это вопрос самоуважения или, если хотите, собственной значимости. Тогда как выбора, в сущности, нет. Всегда найдется тысяча причин, почему мы должны делать то, а не это. И где-то даже проще твердо про себя знать: ты просто не можешь поступить иначе.

Ничего не слышно, зато виден каждый жест, сопровождающий каждое слово. Спорят о важном, о жизненном: женщина наклоняется, безотчетно прижимает руки к груди. И этот ореол света, внешнее проявление пылающего в ней внутреннего огня, окутывает ее, и сразу становится ясно, к чему у них идет.

Я ее теряю.

И не смотреть бы, а не смотреть нет сил. Что она нашла в этом лбе? Центнер мышц? Или, может, она думает, что он лучше ее понимает? Тоже гонится за ребенком. Или это естественное женское сочувствие к раненому? Ага, а теплая дрожь воздуха, когда они сидели там вдвоем, под конусом света, когда его еще не за что было жалеть, а я вел с Патрезе словесную партию в шахматы? Может, им было до тебя дело? Ничего подобного, ты и тогда был только шофер.

– Знаете, – сказала Игрейна сзади, с диванчика, – мне тоже хотелось, чтобы Брюс играл со мной одной. Ну, то есть, не то чтобы хотелось: такие вещи отсекаются моим контрактом. Но я иногда думала, каково это, когда хочется.

– Это как – отсекаются? – Кирилл поставил тарелку на деку и обернулся.

Девчонка сидела на диванчике с ногами и смотрела на него так, будто видела насквозь и забавлялась. Нет, ну женщины, они, понятное дело, инопланетяне. Но не настолько же!

– Как можно отсечь контрактом... ревность? Зависть? И что еще в таком случае включает этот контракт?

– Ничто не может нарушить у Мари чувство исключительности. Она должна побеждать во всех играх, лучше всех одеваться, и все мальчики влюблены только в неё, Спорим, вам знакомо, когда вас все пропускают вперёд?

– Знакомо, предположим. Но это неправильно.

– Разумеется, неправильно. Но таковы правила, против которых мы с Нормом не можем лезть. Мы можем их только обходить. Оставить отпечаток личности, скажем, который наложится на всю ее жизнь. У вас есть такой отпечаток?

Кирилл открыл рот и закрыл его.

– Сколько тебе лет? Нет, по правде?

– Технически – двенадцать. Что же до психики – вы ведь это имеете в виду? – господин отец Мари покупает только лучшее. Его мои харак... рекомендации устроили.

– И ты хочешь сказать, будто бежать вторым номером тебя не раздражает?

– Раздражает?.. Как это?

Кириллу захотелось стукнуть ее за ее улыбочку.

– У него кто-нибудь есть?

– Я не знаю. Я, – Грайни подчеркнула, – не знаю. Это, впрочем, ничего не значит. Норм – он из тех, кто называет кошку кошкой, даже если споткнулся об нее и упал.

– Как это? А!

– Если он считает, что в какую-то часть его жизни не следует совать нос маленьким девочкам, мы и не пролезем, как бы ни любопытствовали. У его контракта тоже есть свои непреложные условия.

– Да-да, я понял, папенька Мари покупает только лучшее. А мне, – решил капитан, ощутив прилив крови к ушам, – этот хмырь по барабану.

– Норм – он хороший.

– Даже слишком. Эй! Идите сюда, я тут ночью кое-чего подсчитал. Вам будет интересно.

Прибежали как миленькие. Игрейна потеснилась на диванчике ради Норма, а Натали прихватила с собой табуретку. Так. О главном надо думать, капитан, о деле, а не радоваться, что диванчик тесен для троих и вот эти двое хоть сейчас не оказались рядом, не соприкасаются плечами и бедрами, обдавая друг дружку жаром.