Они начали беспокоить мои собрания. Они стали создавать хаос на собраниях, блокировать дороги, чтобы я не мог вовремя прибыть на место, даже пытались помешать мне выйти на вокзале. Они собирали своих людей и не позволяли мне выйти из поезда на платформу. Это была конечная станция, - поезд дальше не ехал, - но они настаивали, что меня нужно отправить обратно, что я не могу остановиться в их городе.

Когда это стало почти невозможно, я бросил путешествия. У меня уже было достаточно людей, и я начал новую фазу: медитационные лагеря на горных станциях или далеко в Кашмире для тех, кто хотел быть со мной двадцать один день или семь дней - небольшие лагеря, большие лагеря.

Некоторое время все шло хорошо, потому что я не входил в города, но политики не могут сидеть и молчать. Они жили в таком страхе, быть изгнанными со своих постов у власти, что стали создавать трудности для проведения медитационных лагерей. Мы резервировали гостиницы, но когда мы приезжали, правительство отменяло эти резервации.

Теперь управляющие гостиниц говорили: «Мы ничего не можем сделать, это идет сверху; правительство хочет провести здесь какую-то специальную семидневную конференцию, поэтому мы не можем дать вам мест».

И никакой конференции не было. Гостиница оставалась пустой, только чтобы мы не могли провести лагерь. Когда даже проводить лагеря стало невозможно, я перебрался в Пуну - просто чтобы остаться здесь. «Теперь все, кто хочет, могут приезжать сюда» - потому что мои перемещения были сделаны почти невозможными.

В Пуну приехали тысячи людей, и не только из Индии - потому что теперь я оставался на одном месте, - но со всего мира. Это стало для них еще более проблематичным. Я даже не выходил из дома. За эти семь лет в Пуне я вышел из дома лишь дважды: один раз повидать моего отца, когда он умирал, и другой раз, когда умирал Вималкирти. В остальное время я оставался только дома, потому что теперь они так отчаялись, что захотели меня убить. Теперь дело было уже не в том, чтобы остановить меня, теперь люди сами приходили ко мне. Я никуда не ходил, и они не могли мне помешать.

И перед десятью тысячами саньясинов они попытались меня убить, бросив нож. Это было нечто беспрецедентное, потому что попытки кого-то убить не совершаются публично - при десяти тысячах свидетелей. Был нож... и двадцать высокопоставленных чинов полиции, потому что утром они получили анонимный звонок: «Сегодня утром на лекции кто-то попытается убить Ошо».

Они бросились в ашрам, проинформировали нас и оставались рядом. Перед этими двадцатью полицейскими и десятью тысячами человек кто-то бросил нож. Он промахнулся. Но суд... Это было уголовным делом; мы не возбуждали дела; не было необходимости. Присутствовала полиция - и не один полицейский, целых двадцать. Десять тысяч свидетелей были готовы дать показания в суде, был нож, и человек был пойман с поличным - но суд освободил его: «Попытки убийства не было».

Наверное, судья испытывал чувство вины. Он сказал врачу, который приходил слушать меня... они были друзьями. Через врача он передал мне сообщение: «Попроси у Ошо прощения за меня. Давление из центрального правительства было слишком сильным. Я бедный человек, я не могу противостоять такому давлению. Меня только что назначили, и мне пригрозили, что мое назначение будет аннулировано, и я буду переведен в какую-то отдаленную область и никогда больше в жизни не смогу получить назначения. Я знал... потому что все было ясно. Не было совершенно никаких сомнений. Это было уголовным делом. Двадцать полицейских офицеров не будут лгать без причины. Но мне пришлось его освободить; иначе, вы знаете этих людей, - они могут даже убить меня».

И этот человек был освобожден. И по мере того как я двигался дальше, опасности становились с каждым днем больше и больше. Сначала одно правительство, одна страна, потом другое правительство, а теперь - весь мир.

Это был странный опыт - как нецивилизованно человечество и как далеко оно от возможности когда-нибудь стать культурным - потому что каждый, кто пытается поднять уровень сознания человечества, оказывается его врагом. Каждый друг для этих людей становится врагом, а все враги, удерживающие их в рабстве, считаются защитниками; это - святые, это - их вожди.

Может быть, ни одному человеку не доводилось пройти через то, через что прошел я, потому что все до меня были ограничены одной небольшой местностью.

Иисус был распят в небольшом, отдаленном уголке мира, в Иудее, небольшой колонии Римской Империи.

Сократ был убит в Афинах, в городе-государстве - даже не стране. Он никогда не покидал Афин.

И эти люди никогда не входили в контакт со всем человечеством таким образом, как пришел с ним в контакт я, и они никогда не видели этих уродливых лиц - потому что все те люди, которые у власти, обладают большой силой выражения и очень искусны в том, чтобы скрывать свою реальность. Они совершенные лицемеры.

Опыт всей моей жизни будет полезным каждому, кто хочет пробуждать людей. Меня не могут распять, потому что я не совершил никакого преступления; не боролся я ни против никакой религии, и ни против какой страны. Моя борьба была вселенской. Она не против какой-либо в частности религии или политической идеологии. Это борьба с варварством в каждом человеческом существе.

Поэтому им несколько сложно решить, как именно меня уничтожить. Они не смогут этого сделать. Фактически все их усилия будут более и более их разоблачать.