Не стоит заботиться ни о бутылке, ни о гусе. Пусть бутылка будет разбита, пусть гусь летит куда хочет. Единственная забота должна быть о том, что с тобой.

Ты видишь, что бутылка разбита, ты видишь, что гуся в ней нет; тогда попытайся установить, кто этот видящий, который все это видит. Это ты.

Тогда забудь о бутылке и забудь о гусе, и помни свое сознание, свою осознанность. Это единственное, что только есть значительного в существовании - единственное сокровище, единственное богатство, единственная роскошь.

Любимый Ошо,

Часто ты говоришь о себе как о части компании Будды, Махавиры и Сократа.

Я вижу сходство между великими просветленными мастерами, которые тебе предшествовали и тобой, как сходство между семенами и цветком. Но здесь аналогия оказывается недостаточной, потому что ты кажешься гораздо большим, чем то, что они содержали как семена.

Ты не только являешься осуществлением наследия сознания; ты содержишь и свое собственное семя, и может быть, являешься началом целой ветви в измерении сознания. Я ощущаю в тебе не только силу выражения, эклектику, начитанность, чувство юмора, любовь и мудрость, как ни в каком другом из когда-либо живших людей, но и гораздо большее, что находится за пределами моего восприятия.

Этих просветленных мастеров с нами нет, чтобы сказать тебе, кто ты такой; и кажется несомненным, что нет ни одного современника, который испытывал бы такое желание. Лишь ты сам уполномочен говорить о себе.

Ошо, не опишешь ли ты для нас, - для тех, кто с тобой, и для тех, кто придет следом, - кто или что проявляется в существе, которое мы знаем как «Ошо»?

Это правда, я содержу все наследие всех пробужденных прошлого, но это не все. Я также содержу нечто большее для будущего.

Можно сказать, что я - конец старого наследия и одновременно начало нового вида пробужденного человека. Другими словами, я могу без всякого труда содержать в себе Гаутаму Будду, но Гаутама Будда не может содержать меня - по той простой причине, что Гаутама Будда не может содержать Зорбу. И усилием всей моей жизни было создание синтеза между Зорбой и Буддой; во мне этот синтез случился, и в вас этот синтез случается. И это станет будущим нового человека.

Именно из-за этого я сначала славил Гаутаму Будду, Кришну, Христа и сотни других просветленных мастеров. Но этого недостаточно, потому что все они были против Зорбы, а я хочу создать в сознании пробужденного человека пространство для Зорбы. Поэтому я также и критиковал этих людей, которых славил. Люди считают это противоречивым; это не так. Я славил их такими, какими они были; я критиковал их, потому что они были лишь половиной. И половина, которой в них недостает, безмерно важна, потому что без нее они бескровны, подобны скелетам.

Зорба может придать сока и укрепить корни Гаутамы Будды. Он останется под землей. Может быть, обычные люди никогда его не увидят; в этом его величие - что он не заботится о том, чтобы быть увиденным, что он не заботится о том, чтобы ему поклонялись и чтобы его славили. Для него достаточно того, что цветы, которые славят, содержат его сок, что без него они не смогут жить, что их жизнь - это продолжение его жизни. Они - его руки, простертые к небу, они - сама его суть, цветущая на ветру, танцующая под дождем.

Люди, может быть, никогда не узнают об этих корнях, но если само дерево начнет осуждать корни, и люди начнут следовать ему, обрубая корни, они убьют нечто наиболее ценное в человеке.

Все будды прошлого были живы наполовину. И все же они красивы. Я хотел бы, чтобы они были полностью живы; тогда их красота была бы безмерной.

Это твое чувство - правильно. Я могу глубоко встретиться от сердца к сердцу со всеми пробужденными людьми мира, но для них это окажется трудным. Для них трудным окажется диалог со мной по той простой причине, что то, что они обрубили, я пропагандирую, проповедую выращивать.

Они смогут увидеть, что что-то упустили. И есть возможность того, что они осудят меня за то, что я делаю нечто такое, чего никогда раньше не делал ни один будда; или, может быть, они восхитятся этой попыткой, - тем, что я дерзнул сделать то, на что не осмелились они.

В Индии это было ежедневным опытом. В храме Амритсара сикхи поклонялись мне, почти как будто я был их мастером. У них есть десять мастеров. Фактически человек, представивший меня на их конференции, буквально сказал, что меня следует принять как одиннадцатого. Но теперь они не позволят мне войти в храм.

В то время я многое сдерживал. Я говорил о небольшой книге, «Джапули», и сикхи были очень довольны, потому что ни один не-сикх никогда о ней не заботился. И они никогда не думали о смысле, который я придал этой небольшой брошюре. Но когда я сказал через два года, на собрании в их Золотом Храме, что «считаю просветленным только Нанака; остальные девять мастеров были обычными учителями», они были готовы меня убить. Я сказал:

– Вы можете меня убить, но тогда вы убьете своего одиннадцатого мастера!