Алекс развязал ей руки и она прижалась к нему:

–  Почему ты не всегда такой?
– прошептала.

–  Какой?

–  Близкий, понятный. Красивый.

Мужчина улыбнулся, чувствуя блаженство и гордость. И действительно почувствовал себя красивым, хотя ни разу не удостаивался подобной лести.

–  Потому что ты прошла барьер страха и ненависти, - прошептал.

–  Страх искажает людей и поступки, твой страх - не их. Ты придумала про меня то, чего нет и твердо уверилась в собственной фантазии.

Разочарована, что действительность иная?

Ярослава потерлась щекой о его плечо, обвив руками за шею:

–  Нет, наоборот. Ты не отдашь меня, как Ларису?

–  Нет, - прозвучало просто и немного удивленно.
– Что же ты себе надумала?

–  Сам виноват… Даже когда сюда позвал… Мне сказали, что вы втроем хотите.

Алекс отодвинул ее, чтобы посмотреть в лицо и улыбнулся на ее смущение:

–  Не знаю, кто тебе сказал подобную несуразицу. Больше слушай всякий вздор. Имей ввиду, я жуткий собственник, и брезглив до чертиков.

Ярослава сразу поверила, погладила его по лицу, и Леший невольно потерялся на минуту от неожиданной ласки - особенной, не от желания

–  от нежности. И словно в благодарность за это, а может от напавшего волнения, брякнул:

–  У каждого свои игры, тут ничего не изменишь. Но я привык играть лишь вдвоем.

–  Скука?

–  Скука. Сама поняла за месяц.

–  Еще немного и застрелилась бы. Сытая жизнь развращает, в ней деградируешь.

–  Поэтому каждый избавляет себя от этого, как видит и как хочет.

–  Ты выкупишь Инну?

Алекс вздохнул: надо же так бездарно все испортить.

–  Нет, - отодвинул ее.

–  Почему?

–  Объяснить еще раз? Потому что есть система, а я не идиот идти против нее.

Алекс встал, натянул брюки, накинул на плечи рубашку, сел на диван и, достав зеленую сигарету из коробки, с нижней полки столика, расслабленно закурил, уставившись в потолок. Ярослава попробовала тоже - приятный мятно травный вкус.

Мужчина смотрел на нее из-под полуопущенных ресниц:

–  У каждого свои пристрастия, с этим ничего не сделать, потому что они в натуре человеческой. Стремление к комфорту в нашей крови, его диктует инстинкт самосохранения. Но стоит удовлетворить этот, начинают бродить другие, и самый острый - сексуальный. Потребность в удовлетворении, в получении власти и наслаждения. Одному нравится брать и ломать. Другому приручать и изучать. Разность в типе, характере, воспитании.

–  Приручать и изучать - как со мной? А с подругами - всего лишь шантаж? Часть плана, - начала догадываться Ярослава.
– Случайность, что ты использовал для себя… Как к тебе попала запись?

–  Какая разница? Не задавай глупых вопросов. Эта часть другой игры, о которой тебе знать не надо.

Ярослава в раздумьях пересела на диван, обняв себя за плечи и поджав ноги.

–  Но ты дал слово, гарантию.

–  Да.

–  Мне, что с девочками…

–  Ярослава! Я же просил оставлять своих подруг в своем уме.

–  Извини… А что будет через год со мной?

Алеск пожал плечами:

–  У тебя очень много несущественных переживаний. С теми деньгами, что ты получишь, легко устроиться где угодно. Будешь жить не печалясь. Даже ребенку это ясно.

–  Я не о деньгах - о нас.

–  О нас?
– покосился: что она имеет ввиду?

–  О привязанности, что неизбежно возникает при постоянном и близком общении.

–  Вместе с ней возникает и усталость, ощущение однообразности.

Поэтому я и поставил в контракте год. Достаточный срок, чтобы насладиться друг другом и разойтись не сожалея.

–  Ты никого не любил, - понял. Алекс рассмеялся.

–  Девочка, любовь одна из "морковок" что развешивают для идиотов. Не смеши меня. Есть желание, есть выгода, есть секс, есть утонченность восприятия, есть привычка. А любовь всего лишь пристрастие, что смешивает несколько понятий.

–  Несчастный ты человек, - искренне посочувствовала ему девушка, чем заслужила озадаченный взгляд.
– Бог серьезно наказал тебя.

Леший затушил сигару и встал:

–  Оденься, - бросил и ушел.

Ярослава одевалась, глядя на себя в зеркало и, казалась себе повзрослевшей, более зрелой и совсем другой, чем та, которая упрямо желала убить Лешего. Эта захотела его приручить, сыграть с ним на равных и хоть что-то изменить не в системе, так в одном доме, в одной голове, и действовать не напором, криком и упрямством, а совсем иначе.