— Каменского убрали? — переспросил Эдуард.

— Да.

— Когда?

— Давеча.

— Кречет?

— Либо Кречет, либо петербургский партнер отдал приказ перед самым своим арестом. Я склонен думать, что именно петербуржец. И в связи с этим есть два неприятных варианта — у вас. Вариант первый — переворот утверждается, приобретает легитимность, и всех, кто находится сейчас в вашей гостинице, запоминают — с тем, чтобы впоследствии убрать. Вариант почти невероятный. Вариант второй — это, увы, то, что скорее всего произойдет. Власти решили дать отбой.

— Какие власти? — спросил Милн.

— Которые позволили перевороту свершиться. Данный аспект мне не очень ясен. Есть гипотеза, не более. Великие постановили, что кто-то наконец, из тех, кому поверят массы, должен сказать правду публично.

— Правду о чем?

— О том, что я видел по телевизору. Нефтяной кризис, экологический кризис, нужно срочно менять стиль жизни — причем всем. Чтобы этому поверили, нужно, чтобы выступил большой политик. Ни один политик не захочет такое говорить — все боятся за свою карьеру. Но появилась возможность создания нового государства — пусть клоунского, но со своим правительством, у которого карьерные соображения несколько иного плана. И вот с одобрения этого правительства по телевизору вдруг говорят правду. На правительственном уровне. Все это подхватывают средства массовой информации остального мира — и дело сделано. Публику оповестили, карьеры политиков в сохранности.

— Романтика, — заметил Милн.

— А вы думаете, в высших кругах нет романтики? А Тепедии свое государство нужно было — понятно для чего. И Кречету дополнительная выгода. Новая конституция, отсутствие экстрадиции — и Кречет чист. Но в последний момент правду в эфир решили не пускать. Новое правительство арестуют, а тех, кто сейчас в гостинице…

— Да?…

— Слушайте внимательно, Милн. И вы тоже, Эдуард. Если Каменского убрал петербуржец, то следующая его цель — Кречет. На взгляд петербуржца, все, кто сейчас в гостинице — люди Кречета, и их будут убирать вместе с Кречетом.

— Кто их будет убирать?

— Я плохо помню биографию петербуржца, но он, вроде бы, человек деловой и прагматичный. Кречет — стихийный бандит. Сейчас он слаб — недавно вышел из тюрьмы, верных ему людей осталось человек тридцать, и все они любители, кроме этого… вы упоминали… да. Петербуржец — научный бандит. Поэтому боевики петербуржца — люди очень серьезные, наверняка бывший спецназ. Афганская война, Чечня, этсетера. Принимайте самые экстренные меры. Если можете уйти прямо сейчас — уходите.

После напряженной паузы Милн спросил:

— ФБР знает?

— Узнает минут через двадцать. Именно столько потребуется Майку, чтобы найти переводчика и перевести запись. Это не важно.

— Все-таки, Чак…

— Да что же это такое! — возмутился Хьюз. — Чак, Чак — и вы туда же! The impertinence! Shit!

— Shut up and let me get a word in edgeways! То, что вы изложили, безусловно логично и… но вы ведь просто детектив. Не в обиду вам…

— Вы сами на меня вышли, не так ли. Видите ли, Милн, устройство власти — криминальной ли, легитимной ли — всегда одинаково, на всех уровнях. И методы идентичны. С официальных правительств спрос меньше, но живут они, как и обычный криминал, на отобранные у популяции деньги, и когда кто-то покушается на их авторитет, применяют насилие.

— Есть законы…

— Да, есть. Из сентиментальности, и для упорядочения. И даже благотворительность есть — ею занимаются и правительства, и преступники. Вам просто блеск люстры в правительственном здании глаза застит. А походили бы по Южному Бронксу или Испанскому Гарлему — сами бы все поняли, без моих подсказок.

— Хорошо бы повстречать этого Кречета, — сказал Милн.

— Удивительно, что вы до сих пор с ним не встретились. Он наверняка наведывается в гостиницу. Часто.

— Вряд ли.

— Уверяю вас. Иначе и быть не может. Я с этими кречетами разных калибров встречаюсь минимум два раза в неделю.

Милн продолжал разговор, а Эдуард вдруг отвлекся и задумался. Нет, Милну ни в коем случае нельзя говорить, кто такая Аделина. Он сразу придумает, как ею можно прикрыться, как щитом. Лучше прикрываться…

Да ну! Вот же подонок этот Кречет. Десять человек детей — чем не живой щит? Как он все просчитал! А этот Чак — он молодец, соображает. Не зря мы ему звоним. И, кстати, то, что он сейчас делает, он делает бескорыстно. Впрочем — не совсем. Кому еще он может все это рассказать? То-то и оно. Красуется детектив, умение показывает, превосходство демонстрирует. Шерлок Холмс. А по-русски как говорит — гладко, красиво, и прононс странный. Именно странный. Как из позапрошлого века. Как это он сказал? «Кузен моего прадеда с двумя полками дважды чуть не взял Петербург». Вроде бы, наполеоновские войска так далеко на север не заходили, да и прадед… для немцев — слишком близко по времени… стало быть, речь о гражданской войне. Петербург? Два полка? Колчак — нет, Колчак был в Сибири. Деникин, вроде, на Украине. Не помню. Или не знаю.

У Милна, кажется, кончились вопросы. Хьюз на другом конце связи ждал. Эдуард, чуть подумав, неожиданно спросил:

— А скажите, мистер Хьюз…

Хьюз засмеялся.

— Что это вас так рассмешило? — поинтересовался Эдуард, не потому, что обиделся, а просто ему действительно стало интересно.

— Меня так никогда еще не называли.

— Все больше по имени?

— Э… Нет. Мистер — это забавно звучит, если по-русски произносить. Мистеррр. Миииистеррр. И Хьюз — Хххххьюз.

— Вы, наверное, общаетесь с какими-нибудь русскоязычными там, в Нью-Йорке?