– Эк ты!

– А получат. Ишь, как там баско… Вдруг бог-то и даст им богачество. Эвот сколько! Эво! – говорит Пила, указывая рукой на большой дом.

– Пожалуй. Толды мы вместе станем жить?

– А не то, таки Матрену скличем.

– Апроську бы надо… Пиле грустно сделалось. Теперь ему казалось, что у него и родных вовсе нет, кроме Сысойки, а ребята так и пропали. Жалко! На рынке они купили по три ковриги хлеба и печенку. Сысойко нес хлеб, Пила печенку. Они опять подошли к архиерейской ограде.

– Пойдем туда, – говорил Сысойко.

– И! Гли, туда какие все идут.

– А вон бурлаки.

– Нас не пустят, ошшо в острог засадят. Однако они вошли в ограду, взошли на крыльцо и хотели войти в церковь. Их опять прогнали… Они пошли на барки.

– Может, они уж там, откачивают… Их барка отваливала.

– Шевелись! черти!.. – кричал на них лоцман. Барка уже плыла. Пилу, Сысойку и еще трех бурлаков посадили на шитик.

– А ребята здесь? – спросил Пила лоцмана на барке.

– Ждать мне твоих ребят!

– Врешь?

– А ты пошто их бросил?

– Да они в церкви остались, не нашли… Эка беда!

– Поди, глазеют там впервые-то!

– Как же теперь?

– А так… На другу барку, может, пустят, только едва ли пустят без билета.

– Не здесь ли они, Сысойко? Погляди,– спросил немного погодя Пила.

– Может. Пила сходил на барку. В барке отливали воду два бурлака. Пиле и Сысойке еще скучнее сделалось.

– Эко горе! Как же теперь без ребят-то! Помрут они там. А барка между тем плыла да плыла. Города уже не видно.

До Елабуги плыли полторы недели. В это время они на сутки останавливались для починки барок и для закупки провизии в городах Осе и Сарапуле. О житье бурлаков в это время сказать нечего: оно было такое же, как и на Чусовой и в Перми, с тою только разницею, что работы было меньше, чем на Чусовой. Бурлаки уже привыкли к бурлацкой жизни, мало сетовали на свою судьбу; не удивлялись, как прежде, над пароходами, попадавшими им навстречу и обгонявшими их раза по четыре в сутки; не удивлялись над величиною баржи: им теперь все пригляделось, надоело. С потерею детей Пила сделался очень скучен и еще более привязался к Сысойке.

– Нету у меня теперь ребят, только ты один, – говорит он Сысойке ночью, лежа с ним в барке.

– Идти бы назад в церковь.

– Што делать! Уж ты не отставай от меня.

– Ты только не брось.

– Я не брошу. Што мне одному-то? Вон наши подлиповчи, што им, – своих приятелев завели. Елка и Морошка работали на носу и редко говорили с Пилой и Сысойком. Им почему-то не нравились Пила и Сысойко, и они даже наговаривали об них бурлакам, что они колдуны, в остроге сидели и прочее. Каждый раз, когда нечего было делать, Пила и Сысойко садились куда-нибудь, вдалеке от прочих бурлаков, смотрели друг на друга и жалели друг друга.

– Плохо, Сысойка! Аяй плохо… Так вот и болит нутро; уж болит!

– Как болит!.. Помереть бы…

– Сысойко, зачем ты не баба?..

– А пошто?..

– Да так. Все бы оно лучше.

– А мы подем назад?

– Да надо ребят найти. Как найдем, и подем сюда. Половина барок поплыла из Елабуги к устью Волги и в Саратов. Подлиповцев и прочих бурлаков заставили выгружать железо на берег, а потом нагружать в баржи. По окончании нагрузки Пила и Сысойко получили по четыре рубля денег, а прочие больше и меньше, смотря по тому, кто сколько забрал раньше вперед. Несколько бурлаков поступили на баржи, тысяча человек пошла в Вятскую губернию, кто по реке Вятке, впадающей в Каму недалеко от Елабуги, кто проселочными дорогами. Человек двести нанялись вести суда до Осы, Перми, Усолья и Чердыни. Груз был большею частью с хлебом. Пила и Сысойко нанялись с прочими подлиповцами до Усолья по шести рублей и получили задатку по полтора целковых.

Работа для подлиповцев теперь была еще тяжелее. Судно дожидалось попутного ветра. Ветер подул. Подняли паруса с песнями: «Ухнем! ухнем! разом да раз!!!» Ветер натянул паруса и потянул судно. Подлиповцы удивлялись первый день, как это их тянет ветер. Прошли они так верст десять, судно вошло в такое место, где ветер не мог тащить судно. Судно подплыло к берегу посредством гребли и стало на якорь.

– Бери бечеву! – сказали лоцмана. Бурлаки, в том числе и подлиповцы, положили в лодку бечеву – веревку, привязанную за верхушку и середину мачты, с кожаными петлями, или лямками, и приплыли на берег.

– Бери бечеву!.. Бурлаки надели на груди лямки. Всех их было пятнадцать, на судне было десять бурлаков.

– Трогайся с богом! трогайся! Што стали? Бурлаки тронулись, пошли и стали: веревка точно за гору была привязана.

– Што стали! Шевелись, натягивай! – кричат мужики с судна. Бурлаки потянули бечеву – и все ни с места. «Ухнем, ухнем! да раз!..» Они натянулись вперед всей силой, их подало вперед. «Ухнем, ухнем, да раз!.. дернем-подернем, да раз!!» И они уже шли, нагнувши спины, опустивши голову вниз, руки болтаются, ноги переступают едва-едва… «Дернем-подернем, да раз!» И они идут, не увеличивая скорости шага; на плечах их точно что-то тяжелое лежит, такое тяжелое, что ужасти… Идут они так час, груди у них болят, ноги устали; с них каплет пот, большие шапки их закрывают глаза… Идут они тихо и покачиваются из стороны в сторону. Идут они сегодня по песку – солнышко их жжет; на другой день идут болотистым берегом – ноги вязнут; выбились из сил, а лоцман то и дело кричит: што стали, пошли живо! На третий день идет дождь, гремит гром, сверкает молния, а они идут и тянут богачество… Вот судно встало на мель. Пошли они к судну по колено в воде, вошли на судно и сталкивают его шестами с мели – и опять их пробирает пот, солнышко или дождь. Вон стоят суда с высокими мачтами.