А положение аховое, куда ни кинь. Особенно тревожило думных бояр то, как поведет себя великий князь Василий Иванович. Вдруг он уже ополчил рать на Ламе, скликнув полки из Пскова и Новгорода, из Твери и Смоленска, и поспешает с теми полками к стольному граду Москве? Тогда отмахнется он от гонца, гневаясь на малодушие бояр своих ближних и князей-воевод. Не лучше ли было послушать совета князя Воротынского и выступить с ратью на татар? Все одно – смерть. Но куда краше она в сече, чем в бесчестии. И разве им, боярам думным и дьякам приказным пришлось бы идти в сечу? Их место – в Кремле, а не в рядах ратников. Конечно, путь им в сечу не заказан, но дело это личной доброй воли.

В дополнение к тяжелым думам послов напоминают им, кто они в настоящий момент, размеренные шаги татарских стражников за кошмяной стеной юрты. Заложники они, вот кто.

Отвести душу тоже не отведешь: среди стражников наверняка есть знающие русский язык, чтобы подслушивать посольские разговоры и доносить своим начальникам. Вырвется у кого-либо тайное из уст, сколько вреда от этого случится, Бог его знает. Лучше уж помалкивать. Только втерпеж ли то молчание? Не в гробу же они, заживо похороненные. На душе тоже покойней станет, если отвлечься в разговоре от тревожно-тягостных дум. Пусть пустопорожний будет тот разговор, это даже лучше. Либо специально супротив правды направленный. Первым молчание нарушил дьяк Посольского приказа. На лице улыбочка лукавая, а в голосе серьезность.

– Прикидываю я, государь наш, Василий Иванович, должен уже к Истре с полками подойти. День-другой, и ударит по басурманам. Князь Вельский тоже, мыслю, не дремлет. Худо придется Магмет-Гирею и братцу его. Ой, как худо.

– Дай-то Бог, – поддержало дьяка сразу несколько человек. – Дай-то Бог.

– Оно хорошо бы, только с нами как? Не успеют если вызволить, амба, считай.

– Примем смерть не жалеючи! Люда христианского ради!..

– Не о том речь ведете, други мои, – остановил начавшую разгораться полемику князь Воротынский. – Кто мы есть? Ответьте мне. Молчите. То-то. Мы – мирное посольство люда московского и князя великого, государя нашего, а не хитрованы, решившие пожертвовать собой ради обмана. Чтоб, значит, затянуть время и дать нашей рати ополчаться и напасть на захватчиков. Иль нам бесчестие дороже чести?! Я со скорбной душой приму известие от государя, если он не внемлет слову нашего гонца. Прошу, други, не глагольте о посольских делах.

Дьяк недоуменно пожал плечами. У него на этот счет имелось свое соображение, он собирался такого накрутить, что собьет с толку и самого Мухаммед-Гирея, и всех его советников. Главного дьяк еще не сказал, главное должно словно случайно сорваться с уст в ходе спора. «Что ж, нет, так нет», – огорченно заключил он и примолк.

Вновь в ковровой мягкости шатра наступило тягостное молчание. Долгое. Со вздохами.

Трудно человеку оставаться один на один со своими мыслями, если еще их не назовешь приятными и безмятежными и когда знаешь, что подобное твоему беспокойство обуяло всех, кто находится рядом с тобой. Ох, как трудно. Говорить же о чем-то другом, кроме дел посольских, кроме горя, свалившегося на Москву и другие великокняжеские города и селения, на них самих, в конце концов, не поворачивается язык; и подступило то самое время, когда никакое повеление князя Воротынского, ни здравый смысл не остановили бы угнетенных обстоятельством людей – Воротынский сделал серьезную ошибку, запретив начатый хитроватым дьяком разговор, и ему сейчас, исправляясь, придумать бы самому какую-либо тему, не ратную, а бытовую, и пустить пробного шара, чтобы не прорвался в шатре лихой для всех их разговор; только князь совершенно об этом не думал; его мысли кружились вокруг того, как поступит царь Василий Иванович, выслушав гонца; и выходило по его пониманию, что ничего не остается делать великому князю иного, кроме того, чтобы принять условия Мухаммед-Гирея, пойти на позор и унижение, признав себя его данником. «Нет большой рати близко. Скорый ответный удар не получится. Князь Вельский смог бы налететь, но посильно ли такое мальчишке?! – с досадой думал Воротынский. – Профукали все, что могли профукать! Людишки тягловые теперь за неумех воевод расплачиваются. Своими жизнями!»

Вздохи бояр и дьяков, которые становились все тягостней и вырывались все чаще у безмолвствующих людей, князь Воротынский просто не слышал, так был занят осуждением князей Вельского и Старицкого, даже самого великого князя, все более и более склоняясь к тому, что предложенное им размещение полков лишило бы татар такого преимущества, какое они получили сейчас. У него даже сорвалось с уст:

– Как можно…

Все сотоварищи его по посольству вскинули головы, в надежде услышать дальнейшие слова предводителя, только князь Воротынский молчал, как и прежде. Он, похоже, даже не заметил, что едва не начал высказывать свои сокровенные мысли вслух.

Повздыхали-повздыхали бояре и дьяки, вынуждая себя помалкивать, но терпение их иссякало. Доколе?! И тут им преподнесли по-настоящему царский подарок: откинулся полог шатра, вошел ханский ширни, надменный, но без оскорбительной усмешки на скуластом лице.

– Мухаммед-Гирей, да продлит Аллах годы его светлой жизни, милостиво прислал вам своего главного повара, чтобы узнал тот ваши желания. Приближается время трапезы.

Да, это – жест. И когда главный повар покинул шатер, узнав то, что хотел узнать, бояре заговорили чуть ли не все сразу, ибо их очень удивил поступок крымского хана.

– Не очень-то вяжутся костры и обед по желанию каждого…

– Верно, неспроста. Не иначе, как случилась у него где-то слабина.

– Выходит, и мы ему в угоду…

Князь Воротынский вновь утихомирил сотоварищей:

– Быстро же вы запамятовали, други, слово мое: о посольских делах молчок. А удивляться не стоит, искать потаенного смысла не нужно. Мухаммед-Гирей поступает по своему закону гостеприимства.

Сам же Воротынский, однако, тоже ломал голову, отчего такое подчеркнутое внимание со стороны хана. «Хитрит что-то. Ой, хитрит». Ему самому тоже хотелось поделиться своим удивлением, послушать сотоварищей, но он сдерживал и себя, и их, ибо опасался опрометчивой фразы, даже опрометчивого слова.

Так и помалкивал шатер до того самого времени, когда откинулся полог, и слуги расстелили достархан.

Хмельной мед, привезенный ими же, сделал молчание совершенно нестерпимым, языки развязывались, но беседа завертелась вокруг яств. Хвалили все мастерство ханских поваров, не забывая оделить добрым словом и своих домашних поваров, вспоминая, как красиво, вкусно и сытно накрывали они стол не только гостям, но и к будничным трапезам.

Отведя душу за долгим обедом, успокоившиеся немного, устроились после каждый на облюбованном месте опочивать. Неуютно без привычных пуховых перин на широких кроватях, но что поделаешь: в чужой монастырь со своим уставом не пойдешь. Басурманы, они и есть – басурманы. У них все не по-людски. Не уважают себя, не лелеют. Им бы только кровь чужую пускать да грабить. А чего ради? Чтобы вот так, на какой-то жесткой кошме бока мять? И все равно сон сморил бояр и дьяков. Думы и тревоги отлетели, непривычно жесткая постель не стала помехой. Засопел и захрапел шатер. До самого рассвета.