– Хотелось бы мне знать, что с вами будет дальше… – продолжал Хью почти шепотом, скользя взглядом по вырезу ее платья.

Девушка открыла глаза и встретила его взгляд, словно полный сияния в наступающих сумерках. Можно было бы назвать это сияние нежностью, но нежность совсем не подходила к образу Хью.

– Гусеница превращается в бабочку только тогда, когда покидает свой уютный кокон и становится частью большого мира.

Он приподнял ее лицо за подбородок. Филиппа опомнилась и вырвалась.

– Почему вы себя так ведете?

– А что, нужна причина?

– Причина нужна для всего! – резко заметила девушка и отошла на шаг в сторону.

С минуту Хью молча ее разглядывал с таким видом, словно пытался решить трудную задачу.

– Мои прикосновения вам неприятны?

Неприятны? От них кровь закипает в жилах, дыхание пресекается, и сердце готово выпорхнуть из груди! К чему бы все это привело, будь она другой – такой, какой ее считают в Оксфорде? Будь она Элоизой по-настоящему, непритворно?

– Не то чтобы неприятны, просто… какой в них смысл?

– Смысл? – повторил Хью с усмешкой, прислоняясь к тому же стволу, что недавно она. – А какой смысл в том, что животные вылизывают друг друга и жмутся друг к другу холодными ночами? Какой смысл в том, что они спариваются?

Да он хочет вывести ее из терпения, только и всего!

– Мы не животные, – сказала Филиппа, чувствуя, что ее чопорный тон звучит фальшиво.

– Люди хотят прикасаться друг к другу по той же простой причине – в поисках утешения, ласки или утоления потребностей плоти. Нет хуже ошибки, чем прятать примитивное вожделение под покровом романтических чувств.

Филиппа предпочла бы не слышать слов «вожделение» и «потребности плоти» из мужских уст. А вот Элоиза, должно быть, и бровью не повела бы в таком случае!

– Тогда возникает вопрос: как относитесь к браку вы, сэр Хью?

– Как к способу иметь законных детей и передавать в наследство землю.

– Значит, получив Уэксфорд, вы тут же женитесь?

– А с чего вы взяли, что я его получу?

– Ну, есть же шанс, что сюзерен вашего отца дарует его вам.

– Тогда я откажусь от подарка.

Филиппа была настолько потрясена, что потеряла дар речи. Чтобы кто-то добровольно отказался от земель!..

– Вы не примете во владение одно из лучших поместий Англии?!

– В лучшем поместье Англии прошли худшие годы моей жизни! – отрезал Хью. – Ноги моей там больше не будет!

– Но вы перворожденный… нет, единственный сын! Ваш долг – оставить Уэксфорд за своей семьей! Что касается брака, ваш долг – продолжить род и…

– Долг? Какого черта вам вздумалось читать мне лекцию о долге? К вашему сведению, миледи – хотя это вас и не касается, – я в долгу только перед самим собой. По мне – пусть Уэксфорд катится ко всем чертям и мой род вместе с ним! Не хватало только ради куска земли связать себя с кем-то в юбке на все оставшиеся годы!

– Значит, от вас никакого толку ни по части нежных чувств, ни по части брака. Все, на что вы пригодны, – это совокупляться ради удовольствия!

– Вы ни в грош не ставите брак и говорите, что ни разу не были влюблены. В таком случае ради чего совокупляетесь вы, если не ради удовольствия?

Стало быть, Хью Уэксфорд слышал о ней все, что только можно было услышать! Но он не вполне этому поверил – сомнение можно было без труда прочесть в его глазах. Уж слишком не подходила такая свобода нравов к образу чопорной школярки. Возможно, весь этот разговор был очередным трюком с целью испытать ее, докопаться до истины!

– Я первая спросила!

Повисло молчание. С наступлением сумерек под деревьями стало почти темно. Хью, казалось, обдумывал, почему он так и не услышал вызывающей отповеди или оправданий.

– Если вам кажется, миледи, что совокупление ради удовольствия – низкий поступок, то вы плохо подбирали себе партнеров, – сказал он, наконец.

– Правда? – Девушка не удержалась от нервного смешка.

– Правда. – Он отстранился от ствола так внезапно, что она не успела сделать шаг назад. – Поцелую, например, придает сладость не чувство, а желание, которое в него вложено.

Он слегка сжал ей голову своими громадными ладонями, запрокинул и прижался к ее губам всем ртом, не обращая внимания на невольно вырвавшийся у девушки возглас протеста. Филиппа уперлась ладонями в каменные мышцы груди Хью и толкнула его изо всех сил, но тот этого даже не заметил. Губы у него были горячие, чуть влажные и куда более нежные, чем она себе воображала. Они двигались так требовательно и жадно, словно собирались поглотить ее, вобрать в себя – и при этом медленно – о, как медленно, как будто пили ее и не могли насытиться. Филиппа встрепенулась еще раз и затихла, позволив себе погрузиться в происходящее, как в лихорадочный, опьяняющий сон.