Не ангел ли ведет ее?

Не бог ли правый с высоты

Благословил ее мечты?

Но чу! глухой, далекий скок.

И вторит лес, и вторит лог

Бряцанью шпор и лаю псов.

Не скрыться меж лесных стволов!

Не упредить лихих коней!

Все ближе, ближе, все ясней,

Все беспощадней стук копыт, —

И пред Гертрудой Гуго Твид!

Глуха подземная тюрьма.

В ней смрад и сырость, тишь и тьма.

Порой в ней тени говорят,

И кости давние стучат

Под непривычною ногой,

Рождая отзвук гробовой, —

Но звуки, умирая тут,

Гранитной толщи не пробьют,

Ни в замке, ни среди полей

Ничьих не возмутят ушей!

И с воли к тем, кто здесь забыт,

Зов ни один не долетит!

Припав к стене, в сыром углу,

Гертруда не глядит во мглу,

Не плачет, тщетно не зовет.

На миг сверкнул ей небосвод

Сияньем пламенной зари, —

И вновь померкли янтари.

На миг, в сияющем венце,

С улыбкой странной на лице,

Маня, предстала ей Любовь —

И в темный гроб упала вновь.

На миг зажглась над ней звезда, —

Чтоб закатиться навсегда!

Томят виденья в тишине!

В бреду больном иль в зыбком сне

Гертруда видит дальний лес,

Глубь вечереющих небес,

И лог, и три Проклятых Пня…

При свете меркнущего дня,

К сухой коре лицом припав,

Там ждет ее печальный граф.

Его глаза блестят во мгле;

Высокий посох — на земле;

А что в его руке? — кинжал?

Встал полный месяц, кругло-ал,

И чрез глазницы мрачных туч

Стал наводить на все свой луч.

И кажется Гертруде вдруг:

Благоухает лог и луг,

И снова, по траве полян,

Она бежит в ночной туман.

Слабеют силы; на ногах

Как будто цепи; хладный страх

Растет на сердце… Поворот…

И старый бук… И он… И вот

Слетает с уст невольный стон, —

И милый, милый к ней склонен!

Она сквозь слезы, чуть жива,

Лепечет нежные слова,

И слышит лепет нежных слов,

И видит страстный блеск зрачков,

И, холодея вся, как труп,

Впивает ласку жданных губ.

Что это? смерть иль страсти миг?

Стон боли или счастья крик?

Со странно-радостным лицом

Поверглась узница ничком.

В темнице, царственно-одна,

Стоит и смотрит тишина.

Померк на западе пожар.

Настало время тайных чар.

Раскрыли звезды ширь и высь;

Сквозь ветви эльфы пронеслись;

Вдали короной золотой

Блеснул под буком Царь Лесной;

И на поляне смех звончей

Его беспечных дочерей.

Но графа не коснется страх.

Не лезвие ль в его руках?

Не крест ли на его груди?

Но мрак все гуще впереди.

Давно прошел условный час,

Плыл месяц — и меж туч угас,

Была надежда — и прошла,

И мгла кругом, и в сердце мгла…

Слабеет, никнет гордый дух,

И граф молитву шепчет вслух:

«Ты не пришла, ты не придешь!

Твое письмо — иль смех, иль ложь!

А я, смиренный пилигрим,

Обетом связанный своим,

Посмел о радости мечтать!

Бежать я должен, словно тать,

В святую землю поспешить,

У гроба господа сложить

И прежний грех, и эту страсть!

К кресту пречистому припасть,

Да скажет мне господь: „Пролью.

Елей я на душу твою!“

Но если… Если в замке том

Она томится под замком,

И ждут ее — и суд и казнь!

О, сердце сжавшая боязнь!

О, ужас, впившийся в мечты!

Но что во тьме?.. Кто близко?.. Ты?»

Лицо закрыв густой фатой,

В одежде странницы простой,

Как черный призрак через тьму,

Гертруда тихо шла к нему.

И граф спешит навстречу ей,

Зовет небесной и своей,

И ризы влажные края

Целует, счастья не тая,

И шепчет, что им должно прочь,

Что клонится к исходу ночь.

Но, словно статуя бледна,

Молчит в его руках она

И только льнет к нему нежней,

Как тень среди других теней.

Он близостью ее сожжен,

И страсти, бьющей в сердце, он