Так мы и сделали. Через четверть часа мы пришли к зоне. Напротив входных ворот стоял магазин, куда зеки, имевшие право выхода, направлялись, чтобы купить какие-то продукты на заработанные честным трудом советские деньги. Одновременно с ними закупались и офицеры, служившие на зоне.

– Идем я, курсанты и бечо, – сказал я. – Ты спрячешь у себя под плащ-палаткой то, что купим.

Мы зашли внутрь. Выбор был небогатый, как в любом небольшом поселковом магазинчике.

– Вам чего? – продавщица смотрела спокойным, равнодушным взглядом.

– Сушек, овсяного печенья по килограмму и вот тех леденцов.

– Танечка, дай мне пачку "Беломора", – услышали мы сзади.

Старший лейтенант с малиновыми погонами внутренних войск стоял у прилавка.

– Сейчас, сейчас, только солдатиков обслужу, – насыпая сушки в полиэтиленовый пакет, защебетала продавщица.- С вас три рубля сорок три копейки.

Курсанты протянули деньги.

– Бери, бечо, – сказал я, и грузин потянулся обеими руками за двумя объемистыми пакетами. АКСу показав будто обрезанный короткий нос ствола выскочил у него из-под плащ-палатки и грохнулся на стол перед продавщицей.

– Ой, – ойкнула женщина.

– Извэнитэ, – смутился выводной и, поправив автомат, взял пакеты, спрятал их под плащ-палатку. – Извэнитэ, пожалуйста.

– Ничего себе губа в дивизии, – присвистнул старлей, догадавшись, кто мы и откуда.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, будьте здоровы, – ответил я.

– И вам не болеть, – старлей вышел, прихватив свою пачку папирос.

– Равняйсь, смирно, напра-во! – командовал я стоящими. – За мной шагом… арш.

Строй потянулся в обратном направлении, переходя на строевой шаг, когда появлялся офицер, и я давал команду на равнение. Курсанты шли рядом, и только кокарда выдавала, что они не офицеры. Но на это никто не обращал внимания. Все выглядело как взвод, собранный из солдат разного рода войск, идущий целенаправленно к намеченной цели.

Пожарная машина так и не приехала. Ближе к вечеру за нами прикатил грузовик гауптвахты. Мы с выводным сели у края машины, и она, поднимая клубы пыли и подрыгивая на выбоинах, побежала в обратном направлении.

– Мне надо по дороге бачки для еды забрать, – сказал водила, когда мы садились в машину. – В танковый полк заскочим.

Машина стояла и урчала двигателем, двое арестованных побежали в столовую за бачками, а я смотрел на темнеющее небо, когда из здания танкового полка вышли майор Егерин и подполковник Сазонов. Взгляд подполковника, встретившийся с моим, выразил явное удивление.

– Ты чего тут делаешь, Ханин?

– Как чего, товарищ подполковник? Сижу.

– Это я вижу. Машина-то коменданта. На губе? И записка об аресте имеется?

– Здраааасьте, товарищи офицеры. Все как положено. Записка об аресте, подпись командира полка, печать начальника штаба полка.

– Егерин, это ты его посадил? – спросил кэп начальника штаба.

– Не сажал я его. Оно мне надо?

– Выходит, что Салюткин подделал записку об аресте? – высказал я мысль вслух – Ну, нефига себе.

– Тебя Салюткин посадил?

– Ну, это Вы уже сами разбирайтесь, кто меня посадил, кто подписал записку об аресте и кто поставил печать. А, главное, за что меня посадили?..

– Сколько тебе дали?

– Трое суток. Завтра выхожу.

– До завтра досидишь, – заключил Сазонов. – А то через дивизию тебя вытаскивать тяжелее будет.

– Досижу, куда же я денусь.

– Егерин, пошли, поговорим.

И офицеры, оставив меня в грузовике обескураженного, ушли.

Утро третьего дня началось с громкого крика. Капитан в черных погонах стоял на маленьком плацу перед караульным помещением и орал на прапорщика:

– Ты урод. Ты слышишь? Ты урод и мудак. Ты даже на конкурсе мудаков бы занял второе место.

– Почему?

– Да потому, что ты мудак!! Построить всех немедленно!! Что за чурка стоит в дверях? Дежурный, открыть все камеры, всех на плац.

Дежурный выводной открывал двери, и его крик "Строится на плацу" как эхом повторялся капитаном и вторящим ему прапорщиком.

– Сколько у тебя человек в первой камере сидит? Сколько?! Ты даже количество арестованных не знаешь. Урод!! Дебил!! Я от коменданта гарнизона должен по самые гланды получать? Да? Вот сейчас ты у меня получишь! Глышев! Где Глышев?

– Тут, товарищ капитан, – голос рядового танкового полка Глышева был очень тихий.

– Ты сколько суток ареста получил за самоволку?

– Пять.

– А сколько просидел?

– Двенадцать.

– Жора, почему он просидел двенадцать суток? Ты ему еще добавил?

Где бумаги?! Где оповещение части? Он подан в розыск как дезертир, не вернувшийся в часть после самоволки и "губы". А он у нас сидит.

Начальство ни сном, ни духом. А все из-за тебя, алкаша.

– Да, я…