– А жалко, если все зря пропадет.

Бродяжка ему отвечает:

– Сделанное любовно не пропадает ни малой крошкой, хоть бы и разрушилось совсем.

– Да как же? – дивится Студень.

Бродяжка смеется:

– А ты пойди загляни в озеро – там теперь твое сделанное.

Студень к берегу побежал, на ветлу склоненную залез и в воду посмотрел. А там впрямь стена на холме монастырском в отражении стоит, на солнце в искрах блещет, будто город там на дне частью показался. Студень с ветлы скатился и с радостным воплем обратно примчался.

– Дивное озеро мою стену запечатлело! – горланит.

А Башка к нему подошел и сказал сурово:

– Нечего тут орать полоумно. Иди с Аншлагом ловушки на растяжках делать.

– А ты куда? – насупился Студень.

– В город мне надо, – ответил Башка, отодвинул его рукой в сторону и пошел к воротам.

Студень ринулся было за ним, чтобы противоречить, а бродяжка в него вцепилась и не пустила.

– Ему надо, – говорит, – не мешай.

– Да он Черному монаху назло все делает, – выдернулся от нее Студень, но послушался и на месте остался, – и в крови пачкается назло!

– Не монаху он назло делает, а себе, – говорит бродяжка, – и сам теперь это знает. Ты его не остановишь, пусть он до конца идет.

– Он свихнется, – отвечает Студень.

– Нет, – спорит бродяжка, – он себя пополам разорвет и дурную половину выбросит.

Студень глазами на нее моргает.

– Ты откуда знаешь? – спрашивает.

– Я не знаю, – улыбается она, – а просто так желаю. Вы же мне братья.

Студень вздохнул, взял бродяжку за руку и отвел к кухне – костру с очагом, чтобы обед на всех сготовила, пока они ловушки из бомб мастрячить будут.

А в это время насчет монастыря в совсем другой стороне совет держали. Светская кобылица госпожа Лола с Захар Горынычем планы целительного курорта не бросили и как раз решительные ходы задумали, в обгон Кондрат Кузьмича чтобы. Госпожа Лола, про официальную бумагу прознавши, супругу доложилась:

– Заморские богатыри у Кондрашки через советного Гнома бумагу выпросили на погром монашьих руин. Под землей там воду искать хотят и доступ ей к озеру перекрыть. Надо это тебе, Захарушка, пресечь и на руинах вконец обосноваться. Место там самое живописное для курортной гостиницы.

А сама молчит про то, что ей Зигфридова ипостась в свое время велела. Потому как кобылиный хвост перед Кондрат Кузьмичом госпожа Лола бестолку распускала. Не прогибался Кондрат Кузьмич под ее ласковость и монастырь отдавать ни в какую не желал, ни за дорого, ни за так. Самому, говорит, сгодится на что-нибудь. А желтые глаза, один повыше, другой пониже, добавляют ясно: не перепадет ни крошки трехголовому Горынычу, уж я на него хомут найду и в кресло свое не пропущу. Оттого госпоже Лоле обидно и уничижительно, и о мести мечтается за свою напрасную и поруганную ласковость. А к тому же Захар Горыныч сильно ревнив был и за одно подозрение прибить мог – потому еще молчала.

– А что, Леля, – отвечает ей Захар Горыныч, по обычаю запятыми речь пересыпаючи, – тряхнем, стариной? Созову своих, лихих орлов, да они мне эти, руины на тарелочке, поднесут и никаких туда, заморских рыл, не пустят. А с Кондрашкой, договоримся, без своего, квадратного Сидорыча, он против меня, не пойдет, застращается. Кресло у него, и так шатается, крепкая рука, видать, отсохла. Соплячье наглое, укоротить не может, а население по домам, со страху дрищет. Куда ему теперь, со мной тягаться.

– Ну, ежели миром тут нельзя, – говорит госпожа Лола, а сама коварства лицевым фасадом не скрывает, – надо Кондрашку силой обыграть. Собирай своих орлов, Захарушка, а я их по бесплатному курсу энергетизмом заряжу на пользу дела.

Захар Горыныч ей тут кулак мохнатый протягивает:

– Вот только, без кобылиных, заворотов мне чтоб, поняла? Узнаю чего, прибью!

– Поняла, Захарушка, – энергетично соглашается госпожа Лола, – как не понять. Да я ничего такого и не мыслила.

– А вам, бабам, мыслить, не положено, – говорит Захар Горыныч и госпожу Лолу грубой силой к себе привлекает, – вам ласковость, изъявлять положено.

– Ах, – сказала госпожа Лола и стала изъявлять ласковость.

А Башка по городу походил без дела да без настроения, с пистолей в кармане, и опять к Дыре в канализациях навострился. Как в присосный Гренуйск прибыл, так сразу в опасные кварталы шаги направил. Идет и голову себе мыслями буравит, о бунте рассуждаючи. Неправильный у гренуйцев бунт, думает, вовсе бессмысленный, а только из него их кудеярский душегубский бунт начался. Но этот совсем другой. А все равно тоже неправильный, потому как и от него теперь с души воротило. Что тут делать, ежели дальше длить бунт невмоготу и остановить не под силу – это значит перед Черным монахом голову клонить и себя на посрамление ему отдавать. А Башка знает что делать. Оттого как Черный монах в Кудеяре остался, а в Гренуйске он над душой не стоит, и твори что хочешь, тут Башке свободно.