– Люта князем! И мы за тобой, Лют, дружиною твоею!

Вожак, обращаясь ко всем, смотрел на Гъюрга.

– Так нам ли теперь ссоры держать с родом за обычаи наши?

Юнаки примолкли. Гъюрг явственно видел, как сопротивляется внутренне этой мысли каждый из них. Спору нет, волчьи обычаи кровавы. Молодых по первости, бывает, выворачивает, не сразу привыкают. Зато потом приходит особенная, волчья радость. Волк сам себе хозяин, вольный хищник, железный воин, обладатель темного знания. Им ли отказываться от того, что дает им силу?

Но также видел он, как постепенно, один за другим, отводят они глаза от его требовательного взгляда. Ни один не захотел пойти против вожака, принести вслед за Гъюргом обет мести за виновного перед родом собрата.

– Вижу я, не одна в нас кровь, – разочарованно выговорил он наконец. – Не только князь – братство волчье не в силе стало ныне, если свои же обычаи рушит.

– Не в обычае сила, – возразил вожак.

– Сынам Волка силу дает Волк, – напомнил Гъюрг.

– Человек сильнее зверя.

– Это говоришь ты, рожденный в шкуре, волкодлак-вещун? – яростно бросил Гъюрг.

– Это говорю я, рожденный женщиной и вскормленный молоком женщины, – ответил разгневанно Лют.

Гъюрг первый опустил глаза.

Погребальный костер прогорел дотла. Могильный холм высотой в половину роста человека насыпали быстро, не успели еще развеяться в воздухе отзвуки злого спора. Утаптывая землю, Гъюрг угрюмо оглядывал вставших кольцом бойников. В тяжелом взгляде была острая полынная горечь: «Нету у меня больше братьев».

Ночью он ушел из волчьего лесного жилища. Ждал удара копья или топора из темноты, но никто его не остановил, не взял точеным железом откупного.

Доктора не обнадеживали. У сына Граева не было никаких шансов. В лучшем случае он мог просущестовать в своем нынешнем состоянии, подключенным к аппаратам, несколько лет. Если только Граев не даст согласия... Граев не давал. С остервенением сопротивлялся всем рассудочным доводам бессильной медицины, что так будет лучше для самого Граева, что он не выдержит этой мучительной пытки бессмысленной бессрочной надеждой и т. д. и т. п.

В конце концов доктора отступились от него, оставив уповать на чудо. Они не понимали, что для Граева согласие на отключение техники, поддерживающей иллюзию жизни, равносильно детоубийству. Для них ребенок был фактически мертв. Для Граева мальчик жил – только не здесь, а где-то в другом измерении бытия. Изложи он свою теорию врачам, они с профессиональным апломбом назвали бы это другое измерение его собственной памятью или какой-нибудь иллюзорной экстраполяцией аутичного неприятия реальности.

Граеву было плевать, как это называют на патологоанатомическом жаргоне. Он догадывался, что так начинают верить в Бога. Отталкиваясь от противоположного конца координат – смерти. Но последовать хамскому совету старшего лейтенанта Свиридова Граев не спешил. Мешало нечто. Не то гордыня, не то принципы, не то еще какая дрянь. За жизнь сына Граев готов был отдать все и сделать что угодно. Только не это. Не добровольное признание над собой неощутимой воли Высшего. Она принижала – едва ли не унижала. Хотя кого-то, он знал, возвышала. Это казалось необъяснимым, каким-то логическим трюком, странным перевертышем. Оставаться в стороне от этих фокусов было проще, удобнее. Если бы только не безумная надежда...

Рано или поздно любому предложат перешагнуть через себя. Но можно, конечно, и не заметить предложения...

В один из пьяных, тоскливых вечеров раздался звонок в дверь. На пороге стоял незнакомый молодой человек, хорошо одетый, в расстегнутом плаще и при галстуке, гладко причесанный.

– Можно войти? – вежливо поинтересовался он без всяких вступлений.

– С какой стати? – удивился Граев, но дверь распахнул, пропуская. Пить в одиночку было невероятно противно.

– А я к вам по делу, Антон Сергеевич, – объяснил пришелец, вытирая ботинки о коврик в прихожей. Плащ же снимать не стал.

– Антон, – предложил Граев, уводя гостя в комнату.

– Артур, – согласился тот. И повторил, когда Граев протянул ему наполненный стакан: – Так я по делу. – Но стакан взял.

– Излагай, – кивнул Граев, следя за тем, как жидкость исчезает внутри Артура.

Гость поставил пустой стакан, сел на стул, понюхал сухую корочку черного хлеба и вдруг сказал:

– Я все знаю.

Граев вздрогнул. Почему-то он решил, что им заинтересовалась некая секта. Будут жалеть его и предлагать утешиться в групповых объятиях.