Защитника! Какое значение имеют право и обязанность мужа защищать свою жену от посягательств злодея, если оба они - и муж и жена - рабы этого человека?…

Вот что рассказала мне Касси. Но, как ни странно это покажется читателю, слушая ее, я не чувствовал волнения. Позже, мысленно возвращаясь к этим минутам, я во много раз острее переживал весь ужас того, что она рассказала мне, а между тем в тот вечер рассказчица, дрожащая и вся в слезах, лежала в моих объятиях. Я был подготовлен к признанию Касси: я предвидел, я ожидал его…

Касси была слишком хороша собой, чтобы не пробудить желаний сладострастника, у которого привычка удовлетворять свои желания подавила все добрые чувства, сделав его неспособным сдерживать свои порывы - желания человека, который может не опасаться кары за свои пороки, так же как и осуждения со стороны общества. А такое опасение нередко заменяет совесть. Чего можно было ожидать от деспота, уверенного в своей неприкосновенности перед лицом закона, до каких бы крайностей он ни дошел?… А если бы даже нашелся кто-либо, осмелившийся призвать нарушителя закона к ответу перед лицом общественного мнения, - его назвали бы наглецом, позволяющим себе весьма некстати совать нос в чужие дела.

Как ни мало отеческой ласки проявлял по отношению ко мне полковник Мур, особенно с того дня, когда он узнал, что мне ведомы связывающие нас узы, все же сыновнее уважение не позволяет мне понапрасну бросить тень на его память. Несмотря на чрезмерную волю, которую он давал своим страстям, он по природе был добр и не лишен чувства чести. Но понятие о чести бывает разное. У джентльменов одно понятие о ней, у воров - другое. В каждом из этих кодексов содержится ряд отличных правил, но и тот и другой далеки от подлинного представления о чести.

Полковник Мур строжайшим образом соблюдал кодекс морали, в понятиях которой был воспитан. Он был неспособен посягнуть на жену или дочь своего соседа. В полном соответствии с кодексом чести, принятым в Виргинии, такое посягательство было бы в его глазах жесточайшим оскорблением, смыть которое могла бы лишь кровь обидчика. Но за пределами этого им самим начертанного круга для него не существовало ни преград, ни запретов. Черпая смелость в сознании полной безнаказанности там, где речь шла о рабах, он в самом тяжком оскорблении, которое можно нанести женщине, видел лишь безобидную шутку, мелочь, рассказом о которой за бутылкой вина можно позабавить застольных друзей. Это был "пустяк", к которому, разумеется, нельзя было относиться серьезно.

Все это я знал. С самого начала я предвидел, что на Касси падет выбор полковника и он попытается заставить ее занять место, которое когда-то занимала моя мать. Этому тайному намерению я и приписывал нежелание полковника, чтобы Касси стала моей женой. Допустив позже предположение, что им руководит более благородное чувство, я, как легко можно видеть, оказал ему слишком много чести.

Поэтому меня и не поразило услышанное от Касси. Я ждал этого, но так велико было опьянение счастьем, владевшее мной, что и это ожидание неспособно было встревожить или испугать меня. Теперь, когда мои опасения подтвердились, я не был особенно потрясен. Страсть придавала мне силы, и, сжимая в объятиях мою несчастную, трепещущую жену, я чувствовал себя выше всех страданий - я все же был счастлив.

Это может показаться невероятным!

Любите так, как я любил тогда, черпайте в ненависти такую силу, какую я черпал в любви, отдайтесь во власть страсти, и пока будет длиться ее власть, вы будете обладать неимоверной, почти сверхчеловеческой энергией.

Решение было принято мной сразу. У несчастного раба есть только один способ защититься от грозящего ему удара - это побег, тяжкий и опасный способ, за который он хватается, рискуя, увы, еще более ухудшить свое положение.

Приготовления были быстро закончены нами. Жена моя вернулась в господский дом и поспешно завязала в узел кое-что из платья. За это время я постарался собрать хоть самые необходимые запасы продовольствия, какие попались мне под руку. Два одеяла, топор, котелок и еще кое-какая мелочь дополнили наше снаряжение. Когда жена моя вернулась, все было уже готово. Мы пустились в путь, сопровождаемые моим верным товарищем - собакой. Я не хотел брать ее с собой, опасаясь, что из-за нее легче откроют наше местопребывание, но мне не удалось отделаться от нее. Если б я привязал собаку, ее вой поднял бы на ноги всех, и за нами сразу же снарядили бы погоню.

Нижняя Виргиния в те годы начинала уже испытывать на себе результаты бедствия, так тяжко обрушившегося на нее позже и - кстати сказать - вполне заслуженного ею. Поля во многих местах опустели. Некоторые плантации, которые могли бы еще, если бы они обрабатывались руками свободных людей, приносить обильный и богатый урожай, теперь покрылись густыми, почти непроходимыми зарослями.

Мне была знакома покинутая плантация, расположенная милях в десяти от Спринг-Медоу. Я бывал там несколько раз вместе с моим молодым хозяином, мастером Джемсом, когда у него еще хватало сил ездить верхом. Он в то годы испытывал странное, почти болезненное влечение к пустынным, необитаемым местам.

Именно туда я и решил направиться теперь.

Дорога, которая вела к этой плантации, и поля, тянувшиеся по обеим сторонам ее, заросли мелким ельником, ветки которого так тесно переплелись, что делали тропинку почти непроходимой. Мне все же удалось не сбиться с пути, но продвигаться вперед было так трудно, что день забрезжил раньше, чем нам удалось достигнуть развалин прежнего господского дома.

Этот дом, построенный когда-то с претензией на изысканность, был очень обширен, но сейчас в нем отсутствовали окна, двери не держались на петлях, а крыша во многих местах обрушилась. Молодые деревья начинали пышно разрастаться во дворе, и дикий виноград обвил стены этого покинутого жилища, погруженного в мрачное молчание.