Гневные возгласы, угрозы и брань раздались во всех углах зала раньше, чем я успел произнести хоть единое слово.

Несчастный мистер Дэфас просто потерял способность раскрыть рот.

Немедленно был послан отряд добровольцев с поручением перерыть дом злополучного негоцианта от погреба до чердака и произвести самый тщательный обыск как в доме, так и на его складах, в надежде найти там экземпляры гнусных памфлетов. Одновременно было приказано взломать мои сундуки - акт насилия, которого мне удалось избежать, положив на председательский стол связку моих ключей.

С большим трудом, пользуясь минутой перерыва, пока давались распоряжения о производстве обыска, я постарался объяснить почтенному председателю и его достойным коллегам, что письмо, которое произвело столь сильный переполох, послано не из Нью-Йорка, а из Ливерпуля… И так как в моем бумажнике оказалось еще несколько аккредитивов, выданных мне той же банковской фирмой и адресованных различным негоциантам в Чарльстоне и в Новом Орлеане, мне удалось в конце концов довести до сознания этих господ, что найденное у меня рекомендательное письмо, вызвавшее такую бурю негодования, в сущности не может еще служить неопровержимым доказательством моего участия в подготовке бунта и мятежа в Виргинии.

К счастью, мой друг негоциант-янки в жизни своей не интересовался литературой. Несмотря на самый тщательный осмотр, комиссии по обыскам не удалось обнаружить в его жилище ничего подозрительного, кроме книжек с картинками, принадлежавших его малолетним детям, и десятков двух брошюр; все это было принесено в зал заседания и подвергнуто самому внимательному изучению со стороны комитета бдительности.

При виде книжек с картинками члены комитета были, повидимому, ошеломлены, и лица их приняли торжественное выражение.

Председатель вторично с упреком и жалостью взглянул поверх очков на злополучного негоцианта-янки, у которого зубы застучали сильнее прежнего, а глаза закатились так, словно бы его поймали при краже лошади или при совершении поджога.

Однако после самого внимательного изучения (во время которого толпа, затаив дыхание и скрежеща зубами от ярости, сжимала кулаки, с, угрозой поглядывая на предполагаемого преступника) не удалось обнаружить ничего, кроме "Джека - истребителя великанов" и "Сказки о Красной Шапочке". Один из старейших членов комитета, человек со свирепым, отекшим лицом и налитыми кровью глазами, видимо плохо знакомый с книгами для детей, а кроме того явно находившийся во власти винных паров, счел нужным заявить, что картинки в этих книгах носят безусловно преступный характер, тем более что краски на них чересчур яркие. Но коллеги поспешили его успокоить, уверив, что книги эти очень старые и всем давно известные, и хотя их вид действительно может вызвать смущение (так же, впрочем, как "Декларация независимости", "История Моисея", "Билль о правах Виргинии", "Исход евреев из Египта, как он описан в Библии"), их все же нельзя отнести к произведениям, призывающим к восстанию и мятежу, или к аболиционистским брошюрам, одно присутствие которых считалось столь тяжкой уликой, что владельца относили к числу заговорщиков.

Зато для меня дело чуть было не обернулось совсем скверно. На мое горе, единственная книга, оказавшаяся у меня в сундуке, была "Сентиментальное путешествие" Стерна. [22] На первой странице этой злополучной книжки был изображен скованный цепями узник, заключенный в темницу, а под этим рисунком в виде эпиграфа к книге была приведена известная цитата из книги Стерна: "Как бы ты ни маскировалось, рабство, ты всегда останешься напитком, исполненным горечи. И хотя тысячи людей были вынуждены испить эту чашу, горечь от этого не уменьшилась".

Трудно даже вообразить, какое впечатление произвела эта книга, с ее ужасающим фронтисписом и явно бунтовщическим эпиграфом!

Большие глаза моего друга, негоцианта-янки, при взгляде на нее расширились до предела. К счастью, некоторые из членов комитета оказались любителями изящной литературы и были в состоянии объяснить присутствующим, что Лоренс Стерн не был аболиционистом.

Легко было заметить, что кое-кто из заседавших в комитете джентльменов (как ни трудно им было устоять против охватившего самые широкие слои населения массового безумия) начинал отдавать себе отчет, в каком невыгодном свете они представали передо мной, которого считали иноземцем. Но выступить открыто они не осмеливались, опасаясь, что их обвинят в равнодушии к опасности, угрожавшей их отечеству, или в попытке защищать аболиционистов.

И право же, становилось не до смеха при мысли о том, что если б кому-нибудь пришлось предстать перед комитетом бдительности, в котором не оказалось бы сколько-нибудь начитанных людей (например, в любой сельской местности), - найденной в его сундуке книжки со сколько-нибудь сомнительным эпиграфом было бы достаточно для того, чтобы его без дальних разговоров казнили как виновного в мятеже и убийствах.

В конце концов, после тщательного разбора всех данных и расследования, "проведенного, - как на следующий день сообщили все ричмондские газеты, - с самой изысканной учтивостью и тончайшим соблюдением всех правовых норм", все доказательства, подтверждавшие мою виновность, были отметены, за исключением одного: мне было поставлено в вину шутливое замечание по поводу книг с картинками, вырвавшееся у меня за столом в гостинице. Это замечание, по мнению судей, свидетельствовало о недостаточном с моей стороны уважении к штату Виргиния, а также к институту рабства. Отрицать этого я не мог и не стал, принимая во внимание, что семь свидетелей (не более и не менее!) подтвердили, что своими ушами слышали, как мною были высказаны столь неподобающие мысли.

Тем не менее комитет, желая, как было сказано в заключение, сохранить, но мере возможности, издавна заслуженную Виргинией славу страны гостеприимной, учитывая, кроме того, что я иностранец, нашел возможным освободить меня от наказания, но зато заставил выслушать длинное-предлинное наставление - нечто среднее между проповедью и выговором, произнесенное гнусавым голосом джентльменом с острым носиком и серыми глазами. В своей длинной речи он торжественно и со слезами умиления старался пояснить, какой великий грех и как опасно позволять себе неуместные шутки над тем, что следует почитать незыблемым и священным. Свою назидательную речь он закончил, довольно прозрачно намекнув, что, в общем, для меня благоразумнее всего будет покинуть Ричмонд так скоро, как только мне это представится возможным.