Попадались, кстати сказать, кое-какие джентльмены, которые боялись всяких сборищ рабов, видя в них очаг недовольства и даже заговоров. Они резко осуждали эти митинги, с ханжеским лицемерием жалуясь на то, что подобные собрания якобы служат поводом ко всевозможным развлечениям, не соответствующим воскресному дню.

Мистер Карльтон был президентом какого-то библейского общества и, как мы уже упоминали, пылал желанием способствовать возможно более широкому распространению священного писания. Тем не менее, как я вскоре узнал, ни на самой плантации, ни в ближайших ее окрестностях не было ни одного раба, умеющего читать. Мало того: мистер Карльтон был ярым противником обучения рабов грамоте.

Каждому, постигшему суть рабовладельческой системы, существующей в Америке, станет ясно, что эта система не что иное, как один из самых гнусных видов эксплоатации и тирании, которые знает мир. Здесь открывается такая бездна подлости, о которой страшно даже помыслить.

Мистер Карльтон был убежден, - и большинство его сограждан было убеждено в этом так же, как и он, - что в библии таится божественное знание, ведущее человека к вечному блаженству. Следуя этому убеждению, воодушевленные возвышенной идеей, они образовали ряд обществ (и мистер Карльтон был президентом одного из таких обществ), жертвовали значительные суммы во имя преуспевания этих обществ (и мистер Карльтон был одним из самых щедрых жертвователей), с тем, чтобы священное писание распространялось как можно шире и этот "верный нравственный путеводитель" стал достоянием каждой семьи.

Но, проявляя такое рвение ради того, чтобы все люди стали обладателями этого неоценимого сокровища, они решительно отказывали в нем тем, кто по закону всецело был подчинен их опеке. Они отказывали в этом сокровище своим рабам, хотя господь бог, если воспользоваться их любимым выражением, назначил их быть "естественными защитниками" этих рабов. Таким образом, эти господа, по их собственному признанию, в полном сознании и понимании своих действий ставят своих рабов под угрозу "вечного пребывания в геенне огненной". Они сознательно подвергают этой чудовищной каре (в неизбежность которой твердо верят) своих рабов из страха, что, научившись читать, рабы узнают о своих правах и о средствах, которыми этих прав следует добиваться.

Где и когда человечность попиралась с большим бесстыдством?

В других странах тирания покушалась на земное счастье и благополучие людей. Но где и когда в истории упоминается о тиранах, которые решились бы открыто, во всеуслышание, признаться, что они предпочитают скорее подвергнуть свои жертвы ужасу вечных мук, чем дать им возможность приобрести хоть крохи знаний, грозящих поколебать захваченную тиранами власть? И поступают так люди, которые в других отношениях могут казаться добропорядочными и даже благодушными, люди, разглагольствующие о свободе, о нравственности, о религии, рассуждающие даже о справедливости и гуманности. Будь я склонен к суеверию, я подумал бы, что это не люди, а какое-то воплощение дьявола, зловредные духи, принявшие человеческий образ, чтобы втайне вернее и легче творить свое злое дело и разлагать человечество. Я подумал бы так, если б не знал, что жажда превосходства, власти и наживы способна подавить все чистое, что еще тлеет в душе человека, и толкнуть его на самые низменные и жестокие поступки. Если к этой низменной страсти присоединяется еще подлый страх, порождающий трусливую жестокость, то приходится ли удивляться, что человек становится существом, достойным ненависти и презрения! Маниака не принято считать ответственным за злодеяния, на которые толкает его болезненная страсть, - не принято даже и тогда, когда он сам повинен в своей болезни.

Я еще не много времени находился у мистера Карльтона, но одно уже было для меня ясно: его расположение можно было заслужить, только выражая восхищение его проповедями и неукоснительно присутствуя на всех молитвенных собраниях, на которые допускались рабы.

Никому, может быть, в такой степени, как мне, не было чуждо лицемерие. Но хитрость - единственное оружие раба, и я давно научился тысячам уверток, к которым, презирая их, я все же бывал вынужден прибегать.

Здесь, в Карльтон-Холле, к этим хитростям приходилось прибегать очень часто. Не скрою - я пустил в ход даже лесть и так быстро завоевал благоволение хозяина, что вскоре занял пост доверенного слуги. Пост весьма влиятельный, - я был теперь на плантации самым важным лицом после управляющего.

Мои обязанности заключались в непосредственном обслуживании хозяина. Я сопровождал его верхом, когда он ехал на собрание, нес за ним его плащ и переплетенный в кожу том библии, заботился о его лошади: мистер Карльтон (я забыл об этом сказать) был знатоком лошадей и неохотно доверял своего коня неумелым и небрежным конюхам своих соседей.

Хозяин мой вскоре узнал и о моих познаниях в области грамоты: я сам по неосторожности раскрыл эту тщательно скрывавшуюся мной тайну. Сначала он выказал некоторое неудовольствие, но, не имея возможности лишить меня этих знаний, решил использовать их. Ему приходилось много писать, и он стал пользоваться мной в качестве переписчика. Таким образом я стал чем-то вроде секретаря, и мне, когда хозяин бывал занят, поручалось выдавать пропуски. Это еще усилило мой авторитет среди остальных рабов, и вскоре ко мне стали обращаться во всех случаях, когда требовалось заступничество перед хозяином.

Мистер Карльтон был по природе человек добрый и, по сравнению с другими плантаторами, гуманный, но его вспыльчивость и неумение или нежелание владеть собой подчас тяжело отзывались на тех, кто непосредственно зависел от него. В такие минуты приходилось проявлять осторожность - и тогда вспышки быстро проходили. Казалось, он сам упрекал себя за них и после таких вспышек проявлял к окружающим особую снисходительность. Я очень скоро научился улавливать неожиданные смены его настроений, и его благоволение ко мне росло с каждым днем.