Я смотрел на нее и понимал, что со мной все кончено.

Некоторые девчонки – сущие шлюхи, некоторые – леди, но для каждого мужчины есть одна, которая для него и та, и другая. Я понял это, как только притронулся к ее руке.

Темно-синие, почти фиолетовые глаза, скрытые за длинными тяжелыми ресницами, и густые черные волосы, поднятые вверх и забранные со лба. Матово светящаяся кожа, обтягивавшая высокие скулы, и тонкая, почти мальчишеская фигура с маленькими грудями дополняли представление о ней, которое я никак не мог уложить в четыре правила арифметики. Но это было то, что мне надо.

И я погиб. С концами. На жизнь и на смерть. Отныне и навсегда.

Ее мать отошла куда-то, а я все держал ее за руку. Голос у нее был низким и отличался тем изысканным произношением, которое свойственно девочкам, посещавшим частные школы на востоке страны.

– На что вы так смотрите, майор Кэри?

Я сразу же выпустил ее руку. Мне показалось, что я потерял всякое представление о реальности и мне предстояло колотиться головой о каменную стенку, чтобы испытать удовольствие, когда все прекратится.

– Простите, – пробормотал я. – Я не хотел так глазеть.

– Как вы узнали, где найти меня?

– Я не знал. Это всего лишь счастливая случайность.

– Вам всегда так везет?

Я покачал головой.

– Не всегда.

Я увидел, как ее глаза скользнули по нашивкам на моей куртке. Я знал, что она увидела. Рядом с Пурпурным Сердцем и медалями была такая огородная грядка, что урожая ее хватило бы на рождественскую елку.

– По крайней мере, вы остались в живых.

Я кивнул.

– Думаю, что мне грех жаловаться. Но досталось немало.

– И вы считаете, что удача вас покинет?

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Я засмеялся. Эта девушка была не из тех, кто зря теряет время. Она целила точно в десятку.

– Дважды мне везло. И третьего раза не будет.

– Вы боитесь смерти?

– Все время.

Она снова посмотрела на нашивки.

– Я уверена, что они не пошлют вас обратно, если вы им все расскажете.

– Думаю, что нет, – ответил я. – Но делать этого я не буду.

– Почему?

– Потому что прослыть трусом я боюсь больше, чем умереть.

– Должно быть это не единственная причина.

Мне стало как-то не по себе. Она просто давила на меня, и я никуда не мог деться из-под этого пресса.

– Возможно, – признался я. – Возможно, смерть – это как женщина, за которой долго ухаживаешь. И тебя тянет узнать, так ли она плоха или хороша, как ты себе ее представлял.

– И это все, о чем вы думаете? – спросила она. – О смерти?

– Почти два года у меня не было времени задумываться над чем-то еще. – Я посмотрел на статую, которую заприметил, как только вошел в зал, на «Умирающего Человека». Я видел, что ее глаза следят за мной. – Я как тот человек, изображенный в статуе. Каждую секунду своей жизни.

Несколько секунд она смотрела на статую, а затем снова взяла меня за руку. Я ощутил, что ее стала бить дрожь.

– Простите, я не хотел вас смутить. – Брякнул, не подумав.

– Не извиняйтесь, – быстро перебила она меня. Глаза ее потемнели, наполнившись чернотой, почти как густое вино из виноградников рядом с Сакраменто. – Я прекрасно понимаю, что вы имели в виду.

– Не сомневаюсь, что так оно и есть. – Улыбнувшись, я, наконец, огляделся. Мне надо было прийти в себя.

– Знаете, когда я услышал об этом веселом сборище, решил, что это полнейшая чепуха. Порой дамы из общества балуются искусством. – Я понимал, что теперь мне бы лучше расстаться с ней. – Но теперь я вижу: у вас это отлично получается.

– Больше того, Люк, – услышал я за спиной знакомый голос. – Она просто превосходна.

Я повернулся. Прошло не менее трех лет с тех пор, как я в последний раз слышал его голос.

– Профессор Белл!

На лице его было восхищение и удовлетворение, когда он пожимал мне руку.

– Несколько лет назад Люк был одним из моих мальчиков, – пояснил он Норе. – Он совершенствовался в архитектуре.

– В строительстве, – улыбнулся я, вспомнив наши старые споры. – Архитектура – это то, на чем сидят голуби, а строительство – для людей.

– Все тот же самый старина Люк. – Он заглянул мне в лицо, и по его глазам я увидел, что он потрясен. То же выражение и раньше появлялось в глазах старых друзей. Узкий поперечный шрам от осколка шрапнели, который рассекал мою обгоревшую прокопченную рожу, как-то не вязался с обликом розовощекого мальчика, уходившего на войну.

– Не совсем тот же самый, профессор, – постарался я облегчить его положение. – Война длится долго.

И все то время, что мы стояли, болтая, я чувствовал, как теплеет ее рука, лежавшая на моей.