– Не бросай, – остановил я ее. – Хотел бы я уметь делать такие штуки.

Она улыбнулась.

– А мне порой не хотелось бы уметь. Я хотела бы остановиться, но не могу. В любом предмете я вижу его внутреннюю сущность, и она словно требует от меня, чтобы я освободила ее. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Думаю, что да. Ты баловень судьбы. Многие видят суть вещей, но не могут высвободить ее.

Несколько секунд она смотрела на проволочную фигурку, а затем небрежно отшвырнула ее.

– Да, я одна из тех, кому повезло, – едва ли не с горечью сказала она. – А ты? Что ты собой представляешь?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Никогда не задумывался над этим. Пока я просто обыкновенный парень, который ждет окончания войны.

– И чем ты тогда будешь заниматься?

– Искать работу. Может быть, если мне повезет, я успею поставить несколько домов, прежде, чем состарюсь и меня выкинут. Хотя я даже не знаю, по силам ли мне это будет. У меня не было возможности проверить себя в деле. Сразу же после колледжа я ушел в авиацию.

– Профессор Белл говорит, что ты был очень способным.

– Да, ему так кажется, – улыбнулся я. – Я был его любимчиком.

– Может быть, я смогу помочь тебе. У меня есть двоюродный брат, который очень известный архитектор.

– Знаю. Джордж Хайден. «Хайден и Каррузерс».

– Откуда ты знаешь?

– Сказала твоя мать.

Она задумчиво посмотрела на меня, а потом потянулась за сигаретой.

– Мать не теряет времени даром, – она глубоко затянулась.

Я не ответил.

Она откинулась на спину.

– Здесь так тихо. И так далеко от всего мира. Никакого шума, который ты постоянно слышишь, нет людей, которые пристают к тебе. Потрясающее спокойствие. Словно ты совершенно один в другом мире.

Я по-прежнему молчал.

– Люк, – она не смотрела на меня. – Ты хочешь жениться на мне?

– Да.

Теперь она снова была со мной, и ее глаза, не теряя своей темной глубины, зажглись.

– Тогда почему ты не сделаешь мне предложения?

– Что я могу дать такой девушке, как ты? – спросил я. – У меня ничего нет. Ни денег, ни работы, ни будущего. Я даже не знаю, смогу ли я содержать свою жену.

– Неужели это так важно? У меня хватает…

– Но я такой, и не могу быть иным, – прервал я ее. – Считай, что я настолько старомоден.

Она встала рядом на колени и взяла меня за руку.

– Это неважно, Люк. Верь мне, это в самом деле неважно. Попроси меня, чтобы вышла за тебя замуж.

Я молча изучал ее. Она отвела глаза.

– То есть… если ты действительно этого хочешь. Но из-за того, что между нами было, ты ничем мне не обязан. И я хочу, чтобы ты это знал.

Я повернул ее лицо к себе, чтобы видеть его.

– Я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж?

Она ничего не ответила, а только посмотрела на меня и кивнула. На глазах ее блестели слезы. Склонившись к ней, я нежно поцеловал ее в губы.

– Я должна сказать Сэму об этом.

– Сэму? – переспросил я. – Зачем?

– Это необходимо. Это часть его обязанностей. Он должен будет составить сообщение для прессы. Так будет куда лучше, чем если первым все узнает сплетник-колумнист и сочинит какую-нибудь статейку.

Я не ответил.

Она взяла меня за руку.

– Сэм – хороший друг.

– В ту ночь, когда мы познакомились, ты с ним встречалась.

– А, вот в чем дело. Ты его ревнуешь. Я промолчал.

– Не стоит. Сэм много лет был мне хорошим другом. С тех пор, когда еще ходила в школу.

– Знаю. Он мне подробно все рассказывал. Несколько секунд она не сводила с меня глаз.

– И все это время он был мне всего лишь хорошим другом. Что бы там люди не говорили, между нами никогда ничего не было.

– Это одна из тех вещей, относительно которых ты хочешь меня предупредить? – спросил я.

– Да. Это одна из их грязных сплетен!

Вот именно тогда я и сделал первую ошибку в нашем браке. Пусть это была ложь, но это была ее ложь. Не знаю, как я догадался, но все понял. Может быть, чересчур честный прямой взгляд, которым она смотрела на меня, и убедительный тон ее голоса. Что-то тут было не так. Раньше я такой ее никогда не видел, что-то тут было не то.

Но я сам сделал ошибку, и теперь уж ее не поправить. Одна ложь влечет за собой другую, втягивая в свои сети не только лжеца, но и того, кто пытается верить ей – пока правда не становится настолько ужасной, что ее уже невозможно воспринимать. Но тогда я еще ничего не знал.