— Что? А, да. Это питон, пятицветный. Обвивается вокруг всего запястья. Видишь? — Он с гордостью повертел рукой. — Мне сделали эту наколку в армии в Сайгоне в 1964-ом. Это питон восточного типа. Прекрасно смотрится, угу?

— Больно было?

— По правде говоря, нет. Некоторые парни были разрисованы, как китайская черепаха, чтобы пускать пыль в глаза.

— Ты был солдатом в 1964-ом?

— Верно.

— Сколько тебе тогда было?

— Двадцать.

— Значит, сейчас тебе тридцать семь?

— Пока еще тридцать шесть.

— Ты рано поседел.

— Да.

Она задумчиво разглядывала его.

— Я хочу тебе сказать, что если ты все же зайдешь в воду, то не мочи волосы.

Она убежала в дом. Майо, устыдившись своей нерешительности, все же заставил себя войти в пруд. Он стоял по грудь в воде, плеская на лицо и плечи, когда вернулась Линда. Она принесла табуретку, ножницы и расческу.

— Разве тебя сейчас не чудесно? — крикнула она.

— Нет.

Она рассмеялась.

— Ну, вылезай. Я хочу тебя подстричь.

Он выбрался из пруда, вытерся и послушно сидел на табуретке, пока она подстригала ему волосы.

— Бороду тоже, — настаивала Линда. — Я хочу, чтобы ты стал красивым.

— Она обстригла бороду, чтобы можно было побриться, осмотрела его и удовлетворенно кивнула. — Вот теперь красиво.

— Фу-у, хватит, — покраснел он.

— На печке стоит ведро горячей воды, иди побрейся. И не вздумай одеваться. После завтрака мы найдем тебе новую одежду, а затем… пианино.

— Но не могу же я ходить по улицам голышом! — шокированно воскликнул он.

— Не глупи. Кто тебя увидит? Давай пошевеливайся.

Они ехали в магазин «Эберкромби и Фитч» на углу Мэдисон и Сорок Пятой стрит. Майо скромно обернулся полотенцем. Линда сказала, что была постоянной клиенткой этого магазина и показала ему пачку торговых бланков, которые копила. Майо со скучающим видом рассматривал их, пока она снимала с него мерку. Затем она отправилась искать одежду. Он уже начал тревожиться, когда она вернулась с целой охапкой.

— Джим, я нашла чудесные лосиные мокасины, костюм «сафари», шерстяные носки, рубашки и…

— Послушай, — оборвал он ее, — ты знаешь, сколько все это стоит? Почти тысячу четыреста долларов!

— В самом деле? Примерь сначала рубашки. Они…

— О чем ты только думаешь, Линда? Зачем тебе все это тряпье?

— Носки достаточно велики?… Это тряпье? Мне все нужно.

— Да? Например… — Он пробежал взглядом по биркам. — Например, водолазная маска с плексигласовым стеклом за девять долларов девяносто пять центов? Зачем?

— Ну, я буду в ней изучать дно пруда.

— А нержавеющий сервиз на четыре персоны за тридцать девять долларов пятьдесят центов?

— Пригодится, когда мне будет лень греть воду. — Она с восхищением поглядела на него. — Ой, Джим, посмотрись в зеркало. Ты романтичен, как охотник из романа Хемингуэя.

Он покачал головой.

— Не понимаю, как ты вылезешь из долгов. Подсчитай свои расходы, Линда. Может, лучше забудем о пианино, а?

— Никогда, — твердо сказала Линда. — Меня не волнует, сколько оно стоит. Пианино — это капиталовложение жизни, и оно ценно этим.

Она была в неистовстве от возбуждения, когда они приехали в Верхний город к кинозалу Штейнвея, и помогала, и вертелась у него под ногами. Ближе к вечеру, напрягая мускулы и нарушая тишину Пятой Авеню, они водрузили пианино на приготовленное место в гостиной Линды. Майо в последний раз толкнул его, чтобы убедиться, что оно прочно стоит на ножках, и, обессиленный, опустился на пол.

— Линда! — простонал он. — Мне было бы легче идти на юг пешком.

— Джим! — Линда подбежала к нему и стала пылко обнимать. — Джим, ты ангел. С тобой все в порядке?

— Да, — проворчал он. — Отпусти меня, Линда, я не могу дышать.

— Мне даже нечем как следует тебя отблагодарить. Я мечтала об этом целую вечность. Не знаю, что смогу сделать, чтобы отплатить тебе. Все, что ты хочешь, только назови!

— Ладно, — сказал он, — ты уже подстригла меня.

— Я серьезно.

— Разве ты не научишь меня управлять машиной?

— Конечно. Как можно быстрее. Это, по крайней мере, я могу сделать.

Она села на стул, не отрывая глаз от пианино.