Нога утопала в пыли по щиколотку. Мягкий, беззвучный ход. Я иду, пока вру.

Бронеход шёл прямо на него. Раздавит, и вся недолга. Между днищем и твердью было локтя три, и фиолетовый туман по-прежнему едва угадывался.

Он удивлённо почувствовал, что рука обхватила рукоять сабли. Однако въелось рыцарство, хоть и благоприобретённое.

Что ж, не так и плохо — пасть в бою с оружием в руках.

Но лунный бронеход, не доходя пяти шагов, остановился, осел в пыль, но ни пылинки не шелохнул. Мастерство. И отсутствие атмосферы.

Он сделал вид, что просто проверял, легко ли сабля ходит в ножнах. Придётся вдруг салютовать, а она застрянет, разве хорошо?

Следили за ним (уж наверное) или случайно совпало, но в ту же минуту в бронеходе открылся люк и спустили трап.

Заходи, мол, вояка.

Он чиниться не стал. Подошёл к трапу. Кто его знает, может, это язык хамелеона, а бронеход — хамелеон и есть. Он проглотит всех прекрасных рыцарей, потом рыцарей посредственных, потом и вовсе уродливых, а уж под конец морского дядьку.

Размеры бронехода изрядные, нутро объёмистое.

Трап был гладким до блеска. Поди, заберись. Шаг вперёд, два шага назад, перпетуум-мобиле.

Он осторожно ступил на блестящую поверхность. Держит. И не скользит. Второй шаг дался труднее — психологически. Ну как всё-таки съедет вниз, не удержится на ногах, кувыркнётся?

Невелика беда. Кувыркнётся — отряхнётся.

Но не кувыркнулся, трап не предал, не обманул. Шаг за шагом подошёл он к брюху бронехода. Распахнулась диафрагма — старомодная трёхмерная диафрагма. Он вошёл в тамбур. Внешняя диафрагма закрылась, внутренняя открылась.

Отличие от каравеллы разительное. Никакой пышности, роскошеств и богачества напоказ. Голая обшивка, поверхности простенькие, даже обшарпанные.

— Заходи, заходи, человече. — Лунный тарк говорил столь же вязким, тягучим голосом, как и его навьгородский собрат.

Памятуя совет паладина, он смотрел не в глаза тарку, даже не в пасть, а на воображаемую точку в вершке от уха. Горизонт есть воображаемая линия, а у него вот воображаемая точка. Уцепиться и держаться.

— Я уполномочен вручить это послание, — сказал он блёкло и бесцветно. До тарка ему далеко, а всё же… Мимикрия.

— Ясно, — проворчал тарк.

Фомин хотел было приблизиться к Зверю, чтобы вручить цисту, но оказалось — в том нет никакой нужды.

Футляр шевельнулся, застёжка расстегнулась сама, циста высвободилась и перелетела по воздуху прямо в лапы тарка.

Ну, мы и не такое видели.

Тарк неторопливо развинтил цисту на две половинки. Движения его были скорее неуклюжими, неловкими, и разворачивал пергамент он неторопливо и старательно.

А прочитал быстро, почти мгновенно. Если вообще читал. И если вообще там было что-нибудь написано. Разглядеть лицевую сторону свитка Фомин не мог, оставалось только гадать и о форме, и о содержании послания.

— Придётся тебе, человече, подождать ответа.

Фомин шевельнулся, готовясь выйти.

— Нет, нет, оставайся здесь. — Но присесть не предложил. Да и некуда присаживаться, разве на пол. Или даже прилечь, свернувшись калачиком.

Похоже, этого от него и ждал лунный тарк. Не дождавшись, повернулся в кресле и взялся за рычаги.

Бронеход шёл мягко, плавно, почти бесшумно, лишь из-под днища доносилось лёгкое потрескивание, будто дюжина дюжин сверчков стрекотали за толстым слоем ваты.

Подъехали к скале. В тёмной, непроницаемой тени оказался съезд, и по наклонному пандусу бронеход двинулся вниз.

С комфортом едем.

Ехали, впрочем, недолго.

— Можешь идти за мной, — позволил тарк. Или приказал. Ответов от Фомина он не ждал.

Вышли они в ангар, где при слабом голубоватом свете люмы виднелись ряды бронеходов. Штук пятьдесят. Или сто.

Тарк шагнул в ход в стене, и Фомин, будто на поводке, последовал за ним. Оборвать ментальный поводок он мог запросто, но пока не время. Да и поводок был не жёсткий, вёл, но не влачил.

Но нельзя ж всё на поводке и на поводке. Нужно и на воле побегать, за бабочками погоняться, заливаясь весёлым, доверчивым лаем, колотя хвостом по собственным бокам и ластясь к строгой, но справедливой хозяйской руке.

Ничего, пусть принимают за собачку. Умный щенок до старости дружок, а что может быть лучше, нежели считаться дружком — особенно для разведчика? А в том, что он теперь разведчик, следопыт, нет никакого сомнения. С детства мечтал быть следопытом, вот мечта и сбылась.

Радуйся, что на четвереньках бегать не приходится!